Солнышко

Непривычная безжизненная тишина оглушала. Сычжуй покрутил в руках осколок диска, пытаясь понять, что именно произошло и что им за это все будет. Мысли были невеселые, и он не знал, как смотреть в глаза отцу после того, как они сожгли хранилище для артефактов; такое даже учитель Вэй не оценит. В это время Цзинъи, все еще кашляя и безуспешно пытаясь отряхнуть сажу, подошел к черному, обгорелому остову и вдруг тихо, но самозабвенно выругался. Сычжуй подскочил. — О небо, — пораженно закончил он, глядя вниз туда, где совсем недавно змеёй убегала вниз белая тропинка, то и дело скрывающаяся за зелеными стенами кустов, где совсем недавно, утомленные жарой, готовились ко сну многие адепты родного клана. Теперь перед их взором открылась картина чудовищного разрушения: обгоревшие деревья тянули свои скрюченные руки в верх, будто вознося в холодные безразличные небеса свою последнюю молитву. И через них видно было то место, где раньше должна была быть библиотека, а теперь темнело что-то неразборчиво тёмное. Сычжуй не мог поверить собственным глазам. Это просто не могло произойти. Как в бреду они шли по чудом сохранившимся тропинкам, и с каждым шагом замечали всё больше странностей. Когда они заходили в хранилище, на улице было жаркое лето, теперь же пепелище покрыто тонким слоем свежевыпавшего снега. Они спускались всё ниже, когда заметили тёмные цепочки следов, ведущих к семейным домам. Это были единственные следы пребывания здесь людей, которые они смогли обнаружить. Не сговариваясь, они побежали туда, надеясь, что родные и друзья объяснят им, что именно произошло. Они пробегали мимо Стены послушания, когда Цзинъи вдруг замер, поражённо глядя на нескончаемый список семейных правил. — Да быть такого не может, — поражённо выдохнул он, — это уже не смешно. Прям ни разу. Список правил был вполовину короче привычного. Таким он, наверное, был много лет назад, ещё до того, как во время войны Облачные Глубины были сожжены. Сычжуй неуверенно подошёл к Стене. Светлый камень был весь изранен безжалостным временем; казалось, что его веками не касалась рука человека. Если бы кто-то вдруг решил срезать с него слой, исписанный новыми правилами, то остался бы свежий срез. Но… Нет, такого просто не могло быть. — Ты же не думаешь, что, — Сычжуй так и не смог закончить свой вопрос. Ты не думаешь, что мы в прошлом? Умерли? Сожгли, на радость злым духам, Облачные Глубины? Но чем больше времени они проводили здесь, в этом кошмарном месте, тем больше убеждались в верности дикой и бессмысленной мысли о том, что волей проклятого артефакта они попали в прошлое. Подтверждали это и барьер вокруг жилых домов, от которого веяло смертельным холодом и злостью, и незнакомые лица часовых, на глаза которых они так и не решились выйти, и мощные обгорелые стволы деревьев там, где должны были стоять беседки и домики. Позже Сычжуй не мог объяснить себе те решения, которые они приняли тогда, оглушённые властью этого открытия. Но израненные Облачные Глубины были для них чужими и враждебными, будто чья-то незримая рука гнала их прочь. И лишь когда они, уставшие и потерянные, устроились на ночлег в лесу, смогли выдохнуть и спокойно всё обдумать. Они остановились вдали от города Цайи, где на них смотрели с испугом и недоумением, будто на призраков, явившихся средь белого дня. И не нужно было быть гением, что бы понять, что люди боятся любого из заклинателей. Белоснежный осколок вновь ощущается бестолковой деревяшкой. Найти дорогу домой кажется невозможным. — Хорошо, что мы не из Юнь Мэна, — вздыхает Цзинъи, вновь разглядывая осколок, стараясь найти хоть тень указаний на то, как эта штука работает. — Потому, что нам не нужно постоянно стремиться к невозможному, — устало откликается Сычжуй. — А еще потому, что когда мы вернемся, нас встретит раздосадованный Цзэу-цзюнь, а не взбешенный Саньду Шеншоу. Они сдавленно смеются над в действительности не лучшей из шуток. Нервы дают о себе знать. — А как думаешь, взволнованный Старейшина Илин поленится сбегать за розгой? Сычжуй почему-то уверен, что не поленится, но всё равно отправит их самих и делать, и нести эту розгу к залу предков. Об этом он и говорит другу. — Жаль, что его с нами не закинуло, вот уж кто достаточно, — Цзинъи запнулся и внимательно посмотрел на Сычжуя, — ну, допустим, безрассуден и талантлив, чтобы попытаться обратить действие этого гуева диска. — Жаль, — согласился Сычжуй, — хотя… Хотя в этом времени Вэй Ин уже опытный заклинатель, начинающий проводить свои первые серьезные эксперименты, пусть и в целях создания нового оружия против Вэней. Сычжуй был уверен, что достаточно хорошо знает тёмного заклинателя, чтобы с уверенностью сказать, что тайны и головоломки он любит намного больше войны, а значит, есть шанс, что вместе они смогут разобраться в произошедшем. Идея найти Вэй Ина — проста и ясна, а ещё очень похожа на нормальный план, и это успокаивает, вселяет уверенность. Эта идея даже не кажется не выполнимой, ведь они внимательно учили события, произошедшие во время Низвержения Солнца, и знают, как именно будут двигаться армии. Попасть в лагерь получается на удивление просто, и Цзинъи с Сычжуем до последнего не верят в собственную удачу; адепты Юнь Мэна, облаченные в тёмные мантии с фиолетовыми вставками, лишь устало скользят взглядом по их белым одеждам, пропуская дальше. Намного труднее найти среди маленьких неказистых домиков и огромных палаток Вэй Ина. От небольшого домика на краю лагеря не веяло тёмной энергией, его не сторожили мертвые стражи, но слуга, встреченный по пути, указал именно на него, как на новое пристанище тёмного заклинателя. Ничего особенного, просто дом не лучше и не хуже других, но они слишком хорошо знали своего Учителя и лишь поэтому заметили, что на дверях домика висел талисман, написанный его рукой. Такие печати, мешающие энергетическим потокам переплетаться и проникать извне, заклинатели часто использовали в своей работе, но лишь Учитель Вэй добавлял несколько лишних штрихов. И только поэтому, уверенные в том, что именно здесь находится пристанище Вэй Ина, они рискнули войти незванными гостями, смирившись с нарушением приличий. Всё же оставаться на глазах у стольких заклинателей для них было небезопасно. В домике было спокойно. Сычжуй с облегчением заметил, что даже молодой Вэй Ин так же раскидывал свитки и заготовки талисманов; даже запах, идущий от курильницы, почти не изменился. Разве что пропали нотки сандала. Здесь было спокойно. Это было обманчивое спокойствие. Но им, уставшим от долгих дней похода, от этого чужого жестокого времени, хватило и этой мелочи, чтобы потерять бдительность. Поэтому, когда Вэй Ин вернулся, они оказались совсем не готовы. Темный заклинатель замер на пороге, а Сычжуй с удивлением заметил, что он выглядел таким же уставшим, как и в его воспоминаниях. Цзинъи же заметил покойниц, окруживших Учителя Вэйя. С возрастом он хоть и перестал терять самообладание при виде призраков, но всё равно считал их мерзкими и опасными тварями, с которыми точно не следовало обниматься, как с любимыми наложницами, так же как не следовало позволять им касаться собственной кожи. Но Учитель Вэй позволял им делать это и, кажется, совсем не испытывал из-за этого дискомфорта. Цзинъи от этого зрелища скривился. От мужчины отчётливо несло тёмной силой. И Сычжуй вдруг понял, почему так долго люди боялись даже произносить имя Вэй Усяня. Этот человек с горящими красными глазами пугал. Пугал даже больше, чем окружившие его мёртвые девушки; их глаза горели, а нечеловечески острые клыки опасно блестели. И когда он заговорил, то голос его был обманчиво томен: — Кто вы? Сычжуй, помня о приличиях, лишь слегка склонился, намечая приветствие. Краем глаза он заметил, что Цзинъи повторяет его действие, но взгляд его неотрывно следил за призраками. — Кто же вы, — не дожидаясь ответа, продолжил Вэй Ин, и губы его исказила издевательская ухмылка, — что так бесцеремонно вторглись в моё жилище? Мёртвые девушки отпрянули от него, делая один тягуче плавный шаг в сторону заклинателей. — Учитель Вэй, послушайте, — слишком поспешно начал Цзинъи, напрягаясь от близости призраков. — Учитель? — переспросил Вэй Ин, и бровь его поднялась. Цзинъи с Сычжуем переглянулись, понимая, что совершили ошибку. А мёртвые девушки, плотоядно улыбаясь, уже протянули к ним свои руки. В считанные мгновения лёгкие руки мягко обвили заклинателей, неумолимо лишая их возможности сдвинутся с места. Вэй Ин смотрел на них, слегка склонив голову. Он казался спокойным, но глаза его были наполнены леденящей решимостью, готовностью в любой момент уничтожить неизвестную ещё опасность. И Сычжуй был уверен, что будь сейчас в руках Вэй Ина меч, он бы уже был обнажен, подтверждая серьезность его угроз. Но меча не было, вместо него в руках тёмного заклинателя, была лишь флейта, украшенная алой кисточкой. Сычжуй вспомнил, как ребенком играл с ней, как ему позволяли играть с этим оружием, которое теперь могло в любой момент лишить его жизни. — Кто вы? — хмурясь, повторил свой вопрос Вэй Ин, осматривая пленных. — Господин Вэй, — начал Сычжуй с осторожностью человека, услышавшего под ногами хруст и внезапно понявшего, что он уже долго идет по тонкому льду. — Господин Вэй, вы, видимо, неверно нас поняли. Мы пришли просить вашей помощи, — он постарался улыбнуться, надеясь успокоить подозрительность Вэй Ина. — Адепты клана Гусу Лань не просят моей помощи, — резко отрезал заклинатель и глаза его сверкнули. Он поднёс к губам флейту. Страшное осознание оглушило юношей, и лишь поэтому они не смогли даже закричать, чувствуя, как крепче сжимаются пальцы мёртвых девушек. На одно короткое мгновение, на одно короткое мгновение они поверили, что теперь действительно умрут, но мёртвые пальцы лишь удерживали их. — Не советую пытаться сбежать, — уходя из комнаты бросил Вэй Ин. А они остались одни, гадая что теперь с ними будет дальше. Пусть им и много говорили об этих временах, но все эти рассказы призваны были лишь подчеркнуть ужасы деяний Вэней; теперь же им предстояло узнать, как собственные родные относились к предполагаемым шпионам. Время тянулось необычайно медленно, казалось Вэй Ин забыл о них. Гнетущая тишина охватывала спящий лагерь, и лишь с первыми лучами солнца с улицы стал доноситься равномерный гул, от движения и сборов тысяч людей. Когда Сычжуй уже не надеялся увидеть кого-либо в ближайшее время, не надеялся, что к ним зайдет хоть кто-нибудь, дверь распахнулась и ворвавшийся в комнату Вэй Ин, ткнул в грудь Цзинъи: — Вот, господин Лань, — в голосе его было что-то неправильное, чужое, чему Сычжуй не мог бы найти названия, — я почти уверен, эти люди не являются вашими адептами. Но всё же можете проверить. Зашедший следом Лань Сичэнь, недовольно качнул головой, не одобряя слова и тот тон, которым они были произнесены. Но взгляд его все равно был обращен на незнакомых юношей, и от этого непривычно холодного и решительного взгляда им становилось не по себе. Глава всегда был для них воплощением всего доброго и светлого из того, что было в родном ордене; теперь он и та перемена, что произошла с ним, стали олицетворением этого жестокого времени. Сычжуй уже набрал воздуха, надеясь объяснить все происходящее, но не смог произнести ни слова, увидев зашедшего за Лань Сичэнем отца. — Думаю, что эти люди, — Вэй Ин вновь махнул рукой в сторону пленников, — забрали одежды ваших людей. — Вы слишком спешите с выводами, господин Вэй. — Но, господин Лань, вы ведь действительно впервые их видите, — насмешливо отозвался Вэй Ин, наблюдая за Лань Сиченем, внимательно изучающего лица пленников. — Глава, — вмешался Цзинъи не в силах больше молчать, — глава проверьте наши ленты и поймёте, что это все чудовищное недоразумение. Сычжуй пообещал себе, что если они смогут освободится от мёртвой хватки, он обязательно обнимет друга. Это предложение пусть и было бесцеремонным и дерзким, но всё же не нарушало правил их ордена. Ведь их ленты помимо всего прочего могли подтвердить их принадлежность к семье, указать на родителей и родовое имя. А что до приличий, то в их положениях ими можно было пренебречь. Глаза Лань Сиченя расширились от удивления, когда он в самом деле взял в руки ленту Цзинъи. Он глядел на него несколько долгих секунд, а потом обернулся к Сычжую. Теперь он смог увидеть, как смягчается лицо дяди, как из глаз его уходит холод. Он слабо улыбнулся, и Сычжуй понял, что каким-то немыслимым образом дядя понял то, во что сами они до последнего не хотели верить. — Ванцзи, — позвал Лань Сичэнь, с трудом отрывая взгляд от ленты Сычжуя, — Ванцзи, посмотри. Сычжуй с тревогой смотрел, как отец хмурясь взял в руки его ленту, и только поэтому заметил, как потемнело его лицо, как он сжал полоску ткани с такой силой, что пальцы побелели. — Господин Вэй, прошу отпустите их, — спокойный голос Лань Сичэня не оставлял, однако, возможности ослушаться. — Эти люди действительно являются частью нашей семьи. Лань Ванцзи упрямо и резко вскинул голову: — Вздор. Сычжуй почувствовал разочарование, он, конечно, понимал, что этот человек ещё не стал его отцом и, наверное, его появление должно стать для отца настоящим потрясением, но злость, прозвучавшая в его голосе, ранила. — Я так не думаю, Ванцзи, — Лань Сичэнь мягко коснулся плеча брата, будто без слов уговаривая принять произошедшее. В это время Сычжуй почувствовал, как мёртвые руки ослабили хватку, и ему пришлось собрать все свои силы, чтобы остаться стоять ровно; мышцы, отвыкшие от движения, сводило судорогой, но это можно было стерпеть. — Что это значит, — хмурясь спросил Вэй Ин, — Вы ведь впервые видите их! Покойницы хоть и отошли на достаточное расстояние, оскалили свои страшные клыки, ни на мгновение не давая забыть, какую опасность представляет собой один единственный тёмный заклинатель, повелевающий ими. — Не кажется ли вам, господин Лань, что вы поступаете слишком поспешно? Он продолжал бы говорить и дальше, но будто споткнулся, встретившись взглядом с Лань Сичэнем. — Вы, господин Вэй, видимо, считаете меня наивным ребенком, — он улыбнулся, — но вы должны понимать, что я не принял бы решение, способное навредить нашему делу. Вэй Ин вздохнул, а мёртвые девушки потупили глаза и замерли у стен недвижимыми изваяниями. Сычжуй не был знаком с такими настроениями своих родных, но знал, что Вэй Ин не станет больше спорить. За время их рассказа он лишь несколько раз задает уточняющие вопросы и, хмурясь, осматривает теперь уже бесполезное разрешение о нарушении режима Облачных Глубин, написанное своей собственной рукой. Но даже так он остается самым шумным и нетерпеливым слушателем их рассказа. Лань Сичень уже не улыбается, внимательно вслушиваясь в слова пришлых. От вида же Лань Ванцзи Сычжую становится не по себе; пусть отец никогда не отличался особой эмоциональностью, но теперь взгляд его направлен в пустоту, а сжимающие край одежд пальцы подрагивают. Сычжуй не видит этого, но знает, что если бы отец не сжимал в руках ткань, то руки бы его дрожали, почти незаметно; маленький А-Юань уже видел такое в те дни, когда отец долгими ночами играл расспрос, стремясь найти одну единственную душу. Душу Вэй Ина. Он не понимает, что происходит с отцом, но это пугает. — Это сын Лань Чжаня? — поражённо спрашивает Вэй Ин. И Сычжуй начинает понимать, почему испортилось настроение отца. Учитель Вэй всё же удивительно невинен и не догадлив в некоторых вопросах. Даже Глава Лань тяжело вздыхает и жестом останавливает уже обрушившиеся на них нескончаемый поток вопросов: — Господин Вэй, прошу вас воздержаться от вопросов, — в голосе его слышится сталь, — вы же, молодые люди, также не должны рассказывать о том, что должно случится. — Это почему? — нахмурился Вэй Ин, и Сычжую показалось, что он заметил какое-то движение у стены. Цзинъи напрягся и тоже повернул голову, но остальные будто ничего не заметили. — Господин Вэй, подумайте сами, могли ли вы представить несколько лет назад, всё то что происходит теперь. Лань Сичэнь дождался, пока Вэй Ин отвел взгляд, и продолжил: — Наша судьба непредсказуема и подчас трагична, нам не стоит узнавать, что именно произойдет. И вам не стоит вмешиваться в течение времени. — Бред! Мёртвые девушки, чувствуя настроения своего хозяина, ощетинились. — Если бы мы знали, что устроят эти псы из клана Вэнь, то давно перебили их всех, — слова Вэй Ина сочились ненавистью, — выжгли бы эту отраву с корнем! Сычжуй вздрогнул. Он не мог забыть, что кровь, текущая в его жилах, это кровь столь ненавистных Вэй Ину Вэней. И что бы произошло, если бы клан Вэнь действительно давно уничтожили? Родился бы он тогда? А что бы тогда стало с дядей Нином? Он не хотел об этом думать. — Вы можете не понимать, — Лань Сичэнь вздохнул, — хорошо, я не могу вам, Господин Вэй, запрещать что-либо. Но я могу и запрещаю, адептам своего клана даже говорить с вами на эту тему, открывать вам грядущее. Ванцзи, это относится и к тебе. Лань Сичэнь встал и, не слушая возражений Вэй Ина, вышел. Покойницы зашипели, но тёмный заклинатель недовольно махнул рукой, усмиряя их. — Лань Чжань, твой брат, — он усмехнулся, — действительно выдающийся человек. Сычжуй не знал почему, но слова эти прозвучали насмешкой. — Ваш клан такой скучный… Вэй Ин улыбнулся, подходя совсем близко к Лань Ванзци, и одним движением выдернул ленту Сычжуя из рук Ванзцы, и внимательно взглянул через её на свет, покрутил, рассматривая со всех сторон, игнорируя сердитые взгляды друга. — Сложно поверить, что вы действительно вкладываете в них столько смысла. Лань Чжань, а ты поэтому так злился, когда я брал твою? Неужели ты думал, что я могу попытаться воспользоваться ей? Цзинъи тихо взвыл, борясь с охватившим его смущением. — Только не снова, — обречённо выдохнул он, и Сычжуй был с ним полностью согласен. — Господин Вэй, прошу верните, — осторожно начал он, привлекая к себе внимание собравшихся, — их нельзя касаться никому кроме членов семьи. Наверное, просьба его прозвучала слишком неуверенно, потому что Вэй Усянь даже не попытался спорить, возвращая ленту. — Ты в порядке? — обеспокоенно уточнил он. — Я правда не знал что все так серьезно. — Все в порядке, вы тоже часть семьи, — отозвался Сычжуй, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он впервые говорил Вэй Ину, что тот для него столь же близкий родственник, как и отец, — Я знаю вас с детства и правда считаю вас частью семьи. Вэй Усянь притворно охнул и с улыбкой обернулся к Лань Ванзцы: — Лань Чжань, неужели я и правда твой друг, ты даже разрешил мне играть с собственным сыном! Неужели не боялся моего дурного влияния? Так замечательно, что ты смог признать, что мы и правда близкие друзья… Сычжуй с Цзинъи переглянулись, стараясь скрыть улыбки; всё же «милые» было лучшим описанием этой странной пары, и даже сердитый взгляд молодого Хангуан-Цзюня не портил общее впечатление. Находиться рядом с ними было привычно. Хотя это время было странным. Тяжелее всего Сычжую оказалось привыкнуть к мысли, что его родители лишь на несколько лет старше их с Цзинъи. Обращаться к ним по вежливым именам и раз за разом одергивать себя, что бы не сказать что-то лишнее. Но иногда, в редкие минуты затишья, Сычжую казалось, что он вновь видит своих родителей, пусть годы еще не сгладили острые черты их характеров и привычек, суть их была той же. Цзинъи с затаенным злорадством отмечал это каждый раз, как им удавалось увидеть Лань Ванцзи и Вэй Усяня рядом. — Прекрасно, что в этом мире есть хоть что-то вечное, — как бы невзначай ронял он, наблюдая за тем как сиятельный Хангуан-Цзюнь усаживается напротив Вэй Усяня, часами играя ему песнь очищения сердца, а тёмный заклинатель лишь болезненно морщится, но не пытается завершить неприятную для себя процедуру. Сам же Сычжуй мог лишь улыбаться, чувствуя, как в груди разгорается щемящая нежность, заметив как Вэй Усянь пытается подарить отцу крошечный букетик голубых незабудок. И гадать: понимает ли Вэй Усянь, что пытается подарить своему лучшему другу символ истиной любви? В том, что Лань Ванзцы понимает язык цветов, Сычжуй не сомневается, и дело даже не в той резкости, с которой он отвергает подарок, а в стремительно краснеющих кончиках ушей, после чего уходит, оставив недоумевающего тёмного заклинателя, в задумчивости крутящего в руках отвергнутые цветы. — Эй, Сычжуй, а ты не знаешь: твой отец хоть иногда оттаивает? — спрашивает Вэй Усянь, пристраивая цветок в собственных волосах. Сычжуй не знает, что на это сказать, ему, кажется, что отец и так слишком остро реагирует в присутствии тёмного, но эти мысли он точно не станет озвучивать. — Вот и я не знаю, мне лишь несколько раз удалось вывести его из себя, — мечтательно тянет Вэй Усянь. И Сычжуй не выдерживает, любопытство оказывается сильнее его: — Господин Вэй, а цветы-то зачем? — Цветы? — удивлено переспрашивает он, будто мужчина, дарящий своему другу цветы, является самым обычным в мире событием. — Просто увидел их и подумал, что они очень пошли бы Лань Чжаню. Сычжуй понятливо кивает головой. Цветы и правда очень подходили, а вот представления Вэй Усяня о дружбе точно выходили за рамки разумного. Цзинъи, видя такое, говорил, что небо справедливо и что человек не может быть совершенен во всем. Но даже так их существование в этом времени было размеренным и спокойным. Они искали способы вернуться, советуясь лишь с двумя Нефритами родного клана и их же семейным тёмным заклинателем. Люди вокруг них каждый день рисковали своими жизнями, никто не мог сказать, кто из них вернется, а кто погибнет в бою. Погибнет, оставив после себя лишь табличку в полузабытом храме предков. Сычжуя пугало, что от всех этих жизней, от всех этих людей, полных надежд и стремлений, ничего не осталось. Он даже не слышал о них никогда, только ничего не значащее число погибших в битве. Вэй Усянь изредка пытался так или иначе выведать у них подробности о грядущем. И Сычжую с Цзинъи приходилось даже на приветствие отвечать, сперва лишь обдумав услышанное. Но однажды Сычжуй заметил, что вопросы Вэй Усяня перестали скрывать второе дно. И вместе с Цзинъи они решили, что ему просто наскучили попытки обойти волю Главы Лань. И они наконец-то вздохнули свободнее. Но Сычжую стоило насторожится, когда Вэй Усянь мило улыбаясь, встретил его в одном из самых безлюдных коридоров, и приобняв за плечи, заставил следовать в собственные покои. От него сильно пахло вином, и Сычжуй всерьёз забеспокоился о его самочувствии. Но, как оказалось, зря. Даже будучи пьяным заклинатель запечатал дверь, лишая своего вынужденного гостя возможности сбежать. Сычжуй был уверен, что даже Вэй Усянь, со всей своей любовью к алкоголю, не стал бы так напиваться без повода. Видимо, днём произошло что-то страшное. Вэй Ин смеялся и задавал бессмысленные вопросы, пытаясь вывести сына дорогого друга на откровенность. А Сычжуй пытался сохранить всё свое спокойствие и хорошее воспитание, чтобы не отреагировать. — Такой же зануда, — разочарованно вздохнул Вэй Усянь, вновь наполняя чашу вином. — Такой же, как Лань Чжань, в тебе хоть что-то от матери есть? Ему часто говорили, что он похож на отца, но это было не так. Но только Сычжуй знал, сколько сил ему приходилось прикладывать для того что бы сдержать чувства бушующие внутри. — Я не знал своей матери, господин Вэй, — он говорил тихо, но даже это было недопустимо. Прямое нарушение приказа Главы, предательство собственной семьи. Вэй Усянь вздрогнул: — Что? — Моя мать умерла, когда я был еще совсем ребенком, — Сычжуй вздохнул, он действительно не помнил своих настоящих родителей, но он был уверен, что они простят ему это. — Меня вырастил отец. Тёмный заклинатель так и замер, а из рук его со звоном выпала чаща. — Нет, нет, нет, — испуганно выдохнул он, — жена Лань Чжаня не могла умереть, он не заслуживает такого. У него должна была быть счастливая судьба, то что ты говоришь просто невозможно. Скажи мне, как её звали? От чего она умерла? — Господин Вэй, Глава запретил нам рассказывать о будущем, — вздохнул Сычжуй, надеясь, что на утро Вэй Усянь забудет об этом разговоре. — Какая разница, — заклинатель вскочил, с трудом контролируя собственные эмоции от чего тьма живущая в его теле всколыхнулась, — я не прошу тебя говорить ничего о жизни орденов или чем-то таком. Я просто хочу помочь защитить одну жизнь… Тьма вырывалась и любой другой на месте Сычжуя, пусть бессознательно, но потянулся бы за оружием. Малыш А-Юань же с детства играл с мертвецами и проклятыми талисманами, с детства видел, как вспыхивали алым глаза Сянь-гэ. — Господин Вэй… Сычжуй тоже встал, надеясь удержать тёмного заклинателя. — Но это ведь, — голос Вэй Усяня дрогнул, — но ведь это ничего изменит, я лишь хочу защитить Лань Чжаня. Он попытался вырваться, но Сычжуй уже коснулся нужной точки, погружая тёмного заклинателя в сон. Не стоит принимать решения. Не сейчас, когда его разум опьянен алкоголем, а душа тьмой. — Сычжуй, — уже засыпая закончил Вэй Усянь, — неужели твой отец не заслуживает счастья?