Ландыш

Кто может предполагать, что в декабре 1825 года, в Российской Империи, вообще было бы возможно встретить ханахаки? Тяжёлый случай любви невзаимной, когда ничего нельзя сказать? Амфельт, звали его Карл Христофорович, уж точно не мог. До того дня, когда все заканчивали свои годовые дела и постепенно отдыхать уходили. У Карла семьи не было, время уходило на работу, пусть и любимую, но всё же… Сам Дибич был ему начальником. Оттого положение Амфельта было замечательным, как бы многие сказали. И вот в достаточно морозный, собственно, как обычно в этом месяце бывало, день, Карл сидел в кабинете. Печка отапливала помещение хорошо, было приятно. Вздохнув, Амфельт слегка поправил прядь волос. Хотелось на улицу. Гулять, на коньках, как вся молодёжь, кататься… Маменька ему говорила, что не страшно не жениться до сего времени. 《Жена найдётся, Карл. И довольно юная, и красивая. Главное — положение твоё》— Анастасия Павловна всегда знала своё дело. Только любви–то хотелось. Не из–за положения, денег или чего подобного. А именно той, светлой. 《А молодёжь на реке веселится, смеётся, барышни кокетничают… Послезавтра бал будет… 》— думал Амфельт. Он вновь вздохнул и одёрнул себя. Дела–то не ждут… Особенно те, с бунтовщиками. Кто бы мог подумать, что дворяне возьмут и поднимутся? Стук в двери прервал его размышления. Карл удивлённо бровь поднял. Обычно к нему не заходили. Но в этот раз, видимо, случай был выдающийся. — Входите, — сказал Амфельт. В его кабинет прошёл юный парень. У него были удивительные голубые глаза, чем–то на море похожие. Волосы его были светлыми, пшеничными. 《За таким будет охота среди дам и мужчин》— решил полковник. Но тут в кабинет вошёл ещё один человек. Если Карл когда–либо, из бульварных романчиков, главы откуда читала ему далёкая по родству, троюродная сестрица лет так в 17, о той громом поражающей любви слышал, то теперь, к своему вящему удивлению, заметил, что сердце так же, как и в романах, застучало. Он уже видел мельком этого темноволосого мужчину с холодными, как лёд, глазами. Кажется, тогда, когда смотр отменяли. И ведь вести его должны были те мятежники… Похоже, что он тоже принадлежал к ним. А как, возможен иной вариант действий? Кто знает… Но этот ледяной айсберг, которым были глаза этого посетителя, заставляли вздрогнуть. Не от холода. От того, что ты осознаёшь, что уже напоролся на льдину. Твой корабль уже потонул, прежде чем ты успел что-то сделать. А в горле неприятно защипало. — Здравствуйте. Вы — Карл Христофорович Амфельт, верно? — Да, — протянул Карл своим тягучим баритоном. Бирюзовые глубокие, как море, глаза у Амфельта Алексея на дно потянули так же, как сама глубина. А голос на глубину звал, как русалки моряков зазывали… «Откуда ж… Он же мужчина…» — думал Юшневский, пытаясь понять, откуда столько чувств в нём вспыхнуло, у армейского финансиста? — А я Алексей Петрович Юшневский. Пришёл просить Вас о помощи. — Какой же? — Амфельт приподнял бровь. — Николя, представься. — Николай Петрович Штильман. Майор в пехоте от Тульчина… Карл улыбнулся и кивнул. — Что ж, Николай, — он посмотрел на него как-то по особенному, как на дитя, которое вырастить надо, — приятно познакомиться. Они пожали друг другу руки. А Алексей такой приступ гнева почувствовал от этого… Будто забирает Николай сердце Амфельта, будто нет и не будет никогда связи крепче, чем между ними. Всего лишь обычное рукопожатие, обычный взгляд, а уже столько понимания… Но Юшневский сдержался. — Коля, выйди пока, пожалуйста… — и Штильман, грустно кивнув, вышел, дядю он ослушаться не смел. После Алексей продолжил, — У парня большое будущее, господин Амфельт… Обер-кригскомиссаром бы его в гвардию… Образование позволяет… У нас в Тульчине все должности заняты, ему не пробиться… Помогите ему, если сможете… — А почему Вы ко мне его направили? — Слышал, что Вы, — тут Юшневский имя и отчество его вспоминать стал, отвлёкся на пару секунд, — Карл Христофорович, человек чести. — Что ж… Хорошо. Подумаю, что можно сделать. Под началом Дибича есть отряд гвардии, где нужен обер-кригскомиссар. Надеюсь, что Николай пройдёт пробы. Тут Карл улыбнулся Юшневскому. Столько в этой улыбке было нежного, будто жемчуг сыплется, но Алексей с цветком её сравнил. — Оставьте мне адрес, чтобы я прислал за Вами, когда надо будет, — продолжил Амфельт. Алексей кивнул, улыбнулся в ответ и написал то, что от него просили. После протянул руку Карлу, на что тот её в ответ пожал. — До свидания. Надеюсь, оно будет скоро! — Взаимно, — сказал Амфельт. И вот Юшневский вышел в коридор, радостно улыбнулся Николя. — Скорее всего, тебя возьмут, дорогой! — Спасибо, дядя! — улыбнулся Штильман и обнял Алексея в ответ. Тот улыбнулся, сказал, что карета ждёт. Они поехали домой. Симптомы у Амфельта проявились спустя пару часов. Когда стали в общей комнате, покуривая, говорить о Пестеле. И о его близких отношениях с Юшневским. Ничего такого, казалось бы. Но это задело Амфельта. Он помнил, какое письмо дошло аж до Дибича, что Павла оговорили, авторства Алексея. Вмешался всё же Николай. Он Пестеля спас. Да и приказал зачинщикам лишь лёгкое наказание дать. Карл неожиданно закашлял. Дышать стало трудно. Вроде трубка не была с тяжёлым табаком… Но кашель был натяжным. Что-то будто застревать начало Он извинился, вышел и себе сказал: «Успокойся. Вдохни и выдохни. Не может быть такого, что Алексей в Пестеля влюблён. Это первое. Второе: чего ты вообще переживать начал?». Временно сие успокоило полковника. А Юшневский через час ощущать стал, только приехали они с племянником в дом, как вспомнил он вдруг тот взгляд. И сразу хуже стало. Кашель непонятный начался. «Ты чего это? Что происходит? Где заболел?» — думал Юшневский. Но кашель прошёл, когда тот успокоился. «Да что ты всё о взгляде этом думаешь, а? Ничего такого в нём и не было». Чтобы успокоиться ещё больше, позвал он друга своего Павла. Пестель, живущий в доме напротив, согласился и ушёл с Алексеем в парк. Они сидели на лавочке и много говорили, болтали о той жизни, что была раньше и что теперь делать собираются. Амфельт же похлопотать решил заранее. Сразу к Дибичу пошёл, как приступ неожиданный прекратился. Тот согласно кивнул, что стоит проверить того паренька. Довольный, Карл вышел на улицу, пошёл в сторону своего дома. Мимо парка путь его должен был пройти. А на лавочке сидели столь счастливые Юшневский и Пестель. Словно ножом по сердцу провели. Амфельт тихо вздохнул и направился по другой дороге не через парк. И вновь закашлялся. Что-то упорно лезло из горла. Полковник еле до дома дошёл. Как оказался там, сразу платок достал и выкашлял целый цветок ландыша. Неотъемлемой частью жизни была любовь. Как и смерти. И теперь Карл Христофорович только о том и думал, что ему теперь суждено погибнуть. Да как, от цветов ужасных! Весь день он потихоньку выкашливал из себя то листики, то сами ландыши. Доктор, которого Амфельт позвал, сказал, что сию болезнь он не видывал, но лекарством взаимная любовь служит. 《Чёрта с два》— расстроенно сидя перед камином и пытаясь пить чай, думал полковник. Но делать нечего, он стал письмо писать. Буквально пара сухих строк, что ждут завтра в 8 утра — но как же тяжело давалось… Покашляв и выплюнув лист, всё же дописал Карл письмо и приказал отправить. Юшневский же вернулся домой. Племянник встретил его радостно. — Алексей Петрович, смотрите, господин Амфельт пишет, что завтра нас ждут! Такое скорое решение вновь покоробило господина–армейского финансиста. 《Этак быстро??? 》– думал он. Но другая мысль пришла на смену: сам Амфельт позаботился об этом. Наверняка лично пошёл и Дибичу доложил. Столь понравился Николя? Или иначе зачем так хлопотать? Кашель появился вновь. На этот раз он и правда будто горло раздирал. — Дядюшка! Юшневский выплюнул сначала два листа, и после ландыш. Николя смотрел с ужасом. Вызвали доктора сразу. — Ханахаки… Слышал, где–то рядом тоже случай был, именно сегодня. Один из докторов пришёл. Кто, по этикету врача, конечно, не говорит, хотя Вам было бы проще: заболевают обычно двое влюблённых сильно и крепко. Ну… Взаимное чувство только поможет. У вас.должен быть один цветок, если чувства взаимны, но вы оба боитесь, скрываете и не даёте им цвести, а даёте силу тому, что сейчас внутри у вас. А так… Выкашливайте, не сдерживайте. Успехов Вам… Николай плакал. Смерть дядюшки любимого? Алексею аж стыдно стало за мысли свои. 《Кто же ещё ханахаки этим заболел? 》— спрашивал он себя. Но… Пришлось племянника обнимать и успокоить, сказать, что он поговорит с тем, кто ему нравится. Тогда Николя улыбнулся. И, уставши столь от впечатлений, бедный ребёнок спать изволил. Юшневский, откашлявшись, тоже лёг. Мысли о счастливом раскладе событий, что и Амфельт заболел, посетили его. Но Алексей их отринул. Ну как так, желать любимому болеть? Амфельт грустно смотрел в огонь. Он мог бы давно влюбиться. И не в мужчину тем более. Что за позор? Но говорят, любовь сама приходит вовремя, специально её искать не надо. Как же страшно было. Но… А что делать, если чувства не подделать? Что, коль сердце волнуется вновь, а чувства будоражат кровь? Что ж ты за мальчишка, влюбился будто в книжке? Так встречай же цветы в своём сердце, что кровью польются, так встречай же молчание чести, из–за чего пути разминутся. Перед сном откашлявшись, он спать пошёл. Вставать рано. В 6 утра его обыкновенно будила служанка. Много прислуги Амфельт не держал. В глубине души надеялся на жену. Ну, до вчерашнего дня. И почему всё так неожиданно и резко, да ещё и с тем, чьё сердце несвободно. Полковник встал, умылся. Опять разразился ещё более тяжёлым кашлем, видать, мысли о Пестеле и Юшневском так влияли. Амфельт себя по щекам побил: 《Нельзя так, идиот. Нельзя чувств выдавать. А ты как влюбляешься, так светишься сразу, или мрачнеешь, выдашь себя с головой, как наяву тебя читают, даже раньше тебя》. Вздохнул полковник. Поел и поспешил на службу. Там стал ждать Юшневского и его племянника. Как же хотел Карл, чтобы пока на смотре был бы Николай, Алексей бы подошёл к нему, обнял бы за талию, к губам, цветами и корицей пахнущим, прильнул бы… Сказал бы, оторвавшись, что зачем ему Пестель, когда есть вот он, Карл, с такими голубыми глазами, и что в них тонет он… Разозлился на себя Амфельт, взял бумагу и заполнять стал. Кашля почему–то пока не было. Видимо, хорошие мысли о поцелуях и пылких признаниях (ей–богу, тебе уже за тридцать, а как мальчишка рассуждаешь) успокоили его и вернули настрой. Мало ли зачем он там с Пестелем говорил. Оптимизм и энтузиазм быстро возвращали Карла к жизни. А натура общительная, в лучшее всё же верившая, Амфельт справлялся с горестями. Юшневский не помнил, что именно ему снилось. Но то, что это был Амфельт, он был уверен. Эти глаза–океаны. Эта улыбка. О, Алексей Петрович легко бы узнал эти среди всех остальных. Прошёл день, если не меньше. Почему этот чёртов карьерист с этой, Юшневский был уверен, дурацкой верой в добро, правду, что кровавым действием не добиться ничего, оптимист явный… 《Говорят, те, кто предназначены друг другу, будут вместе. Неужели так и есть? 》— задумывался армейский финансист. Племянник с радостью вбежал в комнату к дяде, обнял его и сказал: 《Большой сегодня день! 》. Алексей Петрович не мог не улыбнуться. Слишком Николя был искренним. Они поели наскоро каши овсяной с черникой, вызвали извозчика. Честно себе признаваясь, Юшневский так желал увидеть эти бирюзовые глаза, услышать этот ласковый голос, что скажет ему: 《И чего же Вы, дражайший, мучаетесь, идите сюда, я Вас обниму и не отпущу. Кто мне ещё нужен будет кроме Вас? 》. А после коснулся бы губ, так, слегка, аккуратно, как наверняка Карл Христофорович и делал. 《За что мечты такие, ты не должен так думать. Амфельт человек военный, мужчина, к тому же, не думаю, что он способен полюбить свой пол》– казалось Алексею Петровичу. Они вскоре подъехали к нужному зданию и пошли туда. Николай улыбался, было что–то в его юношеской задорности, его походке лёгкой, свободной, трогавшее сердце его дяди. 《Как ему повезло, у него почти вся жизнь впереди, и столько всего! 》— улыбался Юшневский. Они зашли в двери, поспешили к кабинету Амфельта. Тот, вероятно, уже их ждал.