Ландыш

Амфельт услышал стук в двери. И даже против воли полковник улыбнулся. «Ну что за люди, понятное дело, что я их жду. Уж не стучались бы». — Алексей Петрович, если это Вы и Николай, то проходите и даже не стучитесь! И правда, дверь открылась, после чего Юшневский зашёл в кабинет со своим племянников. — Вы вовремя! — улыбнулся Карл Христофорович. Алексей Петрович, видя улыбку Амфельта, не мог не улыбнуться в ответ. Полковник был слишком искренним, так что его улыбка и правда была особенной. — Что ж, Николай. Думаю, наш Иван Иванович, — тут Амфельт чуть хмыкнул, потому что корни его начальника были такими же, как и у него, но тот предпочёл полностью поменять всё, — уже готов принять Вас. Я отведу на задний двор. Карл Христофорович встал, впервые Алексей Петрович увидел его в полный рост. Амфельт был несколько ниже Юшневского, но буквально на голову, так что находился на уровне плеча. «Это буквально идеальная разница для… О чём ты вообще думаешь, Алексей?» — одёрнул себя армейский финансист. Амфельт заметил, что в глазах Юшневского промелькнуло что-то вроде мысли. Во всяком случае, на мгновение тот приобрёл задумчивый вид. И Карл Христофорович поклялся бы, что, скорее всего, Алексей Петрович думал именно о нём. Что именно — было известно одному Богу и самому финансисту. А полковник бы отдал за это многое. «Ну, свою жизнь уж точно» — понимал Карл Христофорович. Ханахаки неизлечима. По крайней мере, если один не любит. Николай поравнялся с Амфельтом, и вдруг как-то испуганно посмотрел на него. А полковник, заметив этот взгляд, мягко тому улыбнулся. — Николай, где же офицерское бесстрашие? Это всего лишь небольшой смотр. Всё сложится так, как надо. Николай же вздохнул и тоже улыбнулся Амфельту. А тот открыл дверь и пропустил юношу. — Вот, прошу. Они вышли и направились в сторону заднего двора. Оказалось, что одной такой сцены хватило, дабы спровоцировать приступ кашля у Юшневского. «Боже, да нет тут ничего дурного. Ей богу, Карл Христофорович видит в нём только одного из будущих подчинённых офицеров. Зачем о нём и о племяннике столь плохо думать? Как некрасиво… » — твердил разум Алексея, а сердце почему-то щемяще сжималось, вспоминая этот тёплый, направленный не в его сторону, взгляд. Правду говорил господин Пушкин, когда утверждал, что на склоне лет любовь опасней, и ранит больше. Из горла полезли цветки. Юшневский достал платок, выплюнул всё и завернул, ибо Амфельту, конечно же, ни к чему было видеть это. Он подсознательно испугался того момента, когда полковник увидит его болезнь. А Карл Христофорович очень быстро привёл Николя на смотр, оставив его с Дибичем, и поспешил обратно к Юшневскому. Амфельт понимал только одно — раз уж осталось так мало времени, стоило бы его провести иначе. Во всяком случае, попытать удачу. Всего один обед… Алексей Петрович обернулся на вошедшего полковника. Карл Христофорович вернулся довольно быстро, значит, там не задерживался. Спешил ли он обратно, финансист сказать не мог. Так что Юшневский вновь приветственно улыбнулся и заговорил: — Что ж. Теперь осталось прийти через час? — Его уже зачислили. Он показывал до этого хорошее рвение по службе, да и Дибич нуждается в молодёжи на таких постах, так сказать. О том, что про ханахаки Иван Иванович уже знал, ибо Амфельт предупредил его, не раскрывая деталей, и что ставленником на его место в дальнейшем будет Николай, как только первый уйдёт в мир иной, полковник не сказал. Эта недомолвка была очень важна. Хотя бы для того, чтобы не волновать понапрасну Алексея Петровича. И уж тем более для сокрытия своей болезни. — Вот как, уже? — Да. Одно место скоро освободится… И рекомендация от меня послужила тоже… Алексей Петрович вновь улыбнулся. Он был и правда благодарен за такую заботу Карлу Христофоровичу. — Так значит, я могу смело ехать домой? И не ждать его? — Да. Можете. — Амфельт старался скрыть слегка разочарованный тон как мог. — А у них же есть время для обеда? — Конечно, только позже головного состава на час. Ибо они с девяти утра службу начинают проходить, а мы с восьми… — Тогда мне, наверное, стоит приехать к нему… Так когда у них… — В час дня. — Хм. Хорошо… — А Вы… Можете ли приехать раньше? — Могу и раньше. В чём же дело? — тут Юшневский обеспокоенно взглянул на Амфельта, — Что-то не так? — Нет, нет, — успокаивающе улыбнулся Амфельт, — просто хотел предложить отобедать со мной, если Вы хотели бы… Алексей Петрович слегка в ступор впал. Карл Христофорович всерьёз предлагает ему провести время вместе? И хотя это было относительно неожиданно, а сам Юшневский компании не столь любил, но пообедать с полковником отказаться никак не мог. Что-то в этом предложении было слегка отчаянное, но Алексей Петрович оставил это на задворках сознания, решив не придавать значения сему факту, а лучше насладиться компанией. Настоящее при ханахаки становилось куда более наполненным и важным. — С удовольствием приму Ваше предложение, Карл Христофорович. Значит, в 12 дня, ровно пополудни? — Я рад, что Вы принимаете приглашение. Но зачем же столь… Точно? От пары или тройки минут Вашего или моего опоздания мир правда не сузится до размеров чайного блюдца! — и Амфельт слегка рассмеялся. — Да, согласен, согласен, — Юшневский засмеялся тоже, — просто уточнил, ко скольки лучше быть, — и Алексей Петрович так и остался стоять с улыбкой. Амфельт с такой же почти что самой широкой улыбкой кивнул Юшневскому и прошёл за свой стол. — Я откланиваюсь до полудни, — сказал Алексей Петрович, выполнил обычное офицерское прощание. — До встречи, — Карл Христофорович повторил данный жест. Амфельт остался сидеть за бумагами. Дело, разумеется, пошло быстро. Полковник думал о встрече, оттого как-то невольно словно энергией зарядился, стал писать отчёты несколько быстрее обычного. Но в какой-то момент он почувствовал запах ландышей. «Опять мне мерещится. Сам я весь пропах ими» — подумал Амфельт и вздохнул, но после вновь к работе вернулся. Юшневский же, приехав в дом, сразу же платок выбросил. Вздохнул, и вновь улыбнулся. Будет повод для общения, а, следовательно, они хотя бы смогут выйти на уровень отношений друзей. Посему Алексей Петрович подошёл к своему шкафу. Рубашку надо было выбрать какую-нибудь подходящую случаю. Как и камзол… Сколько же забот у людей с гардеробом, когда они волнуются и желают выглядеть лучше перед тем, кто им нравится. Так что самый лучший камзол из всех вскоре был на Юшневском. Не стоит думать, что сие было лишь ради Амфельта. Алексей Петрович в целом предпочитал выглядеть как с иголочки. Осталось только лишь ждать немного, пока наступит тот заветный час. Поэтому Алексей Петрович занялся бумагами по финансам. К счастью, отчёты всегда отнимали достаточно времени, потому время двигалось намного быстрее обычного ожидания за ничегонеделанием. Алексей Петрович уже привык занимать своё время полезными делами, даже когда казалось, что их вроде бы и нет. Отчёты вообще были нужны только через три недели. И всё же начать их казалось идеей правильной. Часы в кабинете Амфельта пробили 11 утра. Он слегка вздохнул. Запаха ландышей не было уже полтора часа, что явно обозначило тот момент, когда он их почувствовал, как некую галлюцинацию. Дела гвардии, провиант и прочее уже почти плыли перед глазами. Полковник устало потёр глаза. Подумав, Карл Христофорович подошёл к окну. Там люди ещё больше прибыли на озеро и катались. Задорные лица, румянец, общее впечатление свободы вызывали улыбку. Он представил себе, как мог бы покататься там с Юшневским. Мимолётная картинка улыбки, лёгкого касания рук… И словно назло представилось ему, как Алексей Петрович там катался с Пестелем, так на него смотрел, радовался так жизни… Конечно же, кашель прорвался сразу. Работа хоть отвлекала… Пробило без 5 минут 12 дня. Амфельт вздохнул, выкашляв последний цветок и напомнив себе, что вообще–то Юшневский согласился с ним пообедать. В это же время Алексей Петрович уже подъехал к министерству и зашёл туда. Он понимал, что Карлу Христофоровичу нужно будет, что парадоксально, больше времени… Амфельт спустился вниз, подошёл к Юшневскому и улыбнулся. Тот улыбнулся в ответ и вдруг неожиданно сосредоточенно обернулся направо, после налево. Вздохнул, покачал головой. — Ох, показалось… — Что же? — Уже не столь важно. Алексей Петрович вновь улыбнулся и пока что решил отвлечь от сего факта полковника. Запах ландышей везде чувствовался. — Карл Христофорович, так где же у Вас тут обедня? Амфельт, разумеется, почувствовал эту лёгкую лукавость. Но он не собирался давить на Юшневского, ни в коем случае. Показав рукой направление, Карл Христофорович направился туда, останавливаясь и посматривая, не отстал ли Алексей Петрович. По пути Амфельт успел обсудить с Юшневским жильё в казармах. И вот они дошли до столовой. Оба выбрали бефстроганов. В конце концов, обедня это или нет? И уже за чашечкой кофею просто стали разговаривать. Выяснилось, что оба любят и умеют играть на музыкальных инструментах. Амфельт был обучен в Царскосельском лицее, оттого прекрасно играл на рояле. А Юшневский же на гитаре чудесно умел играть. Оба очень не любили классицизм, им по сердцу были новые веяния романтизма. Финансы и учёт новобранцев и наград офицеров оказались вполне себе схожими, и там, и там были подобные операции. Так незаметно прошёл час. Обедня закончилась, как и кофе… — Карл Христофорович, спасибо Вам, что пригласили… Было приятно пообщаться. И я хотел бы пригласить Вас ответно в мой дом… — Почту за честь, Алексей Петрович. Они встали из–за стола и пошли далее, в холл. Когда они дошли до него, то Амфельт с сожалением попрощался с Юшневским. Тот тоже сожалел о разлуке не меньше. Юшневский не стал оставаться ещё и на обедню племянника, рассудив, что скажет про отчёты. И вот, когда Алексей Петрович уже вышел, он сразу подумал, куда же ему теперь. Ответ 《к Пестелю》 напросился сам собой. Нужно было узнать, как себя вести с мужчиной, который нравится тебе до потери дыхания, буквально. Посему он прежде позвал Павла прийти к нему через два часа, а после поехал к себе. Цветы не давали нормально гулять и дышать. Амфельт занялся отчётами. День прошёл скучно: полковник всё сделал и даже чуть раньше обычного уехал домой. Приступы были, уже не на почве ощущения безнадёжности, а как следствие болезни. Лишь в часы с Алексеем Петровичем болезнь Карла Христофоровича отступала. Юшневский за шахматами же кратко обрисовал проблему пришедшему к нему Павлу Ивановичу. Тот головой покачал лишь и сказал: — Ну Алексей Петрович, не будьте Вы как маленький, ей–богу… Вам немного осталось, так? Быть может, он Вас любит, или Вы хотя бы нравитесь ему? Чего же Вам терять? И Юшневский грустно кивнул. Павел сердечно попрощался со своим другом, пообещав, что зайдёт завтра. В дверях же столкнулся с Николаем. Пообщался и с ним, а после ушёл. Николай же отметил, что дядя его как–то повеселел. Он покашливал, но не столь сильно. Казалось, он что–то обдумывал. *** На следующий день Амфельт сидел в кабинете. Окно было открыто час назад, пора было снова это сделать. Запах ландыша покоя не давал. Всё и правда было так, как говорил доктор. Безнадёжность и её ощущение усугубляли ситуацию. К полковнику постучались. — Кто же там? Войдите. — Карл Христофорович, здравствуйте, — сказал Николай, просунувшись в проём. — Проходи… И Николай зашёл. Точнее, толкнул двери. В руках у него был поднос с кофе. — Это… Мне? — Да. Вы не выходили на обед. Мне доложили… — Ах вот как! — и Карл улыбнулся. Он взял эту кружечку и выпил оттуда глоточек. — Спасибо, Николай. Как Вас по отчеству? — Всеволодович. — Прекрасно. Амфельт снова отпил глоточек. А Николай присел на стул с другой стороны стола. — Так почему же Вас не было? — Много отчётов… — Забавно. Мой дядя сказал вчера то же самое, когда я спросил, почему его не было на обедни… — Он не пошёл к Вам? — Нет… А вечером Павел Иванович от нас выходил. Видимо, навестить пришёл. Амфельта словно окатило холодной водой. Он понимал, что ещё чуть–чуть, и кашель его начнёт душить. — Николай Всеволодович, спасибо… Вы… Можете идти, если не имеете что ещё сказать… И Николай, кивнув, взял чашку и вышел. Его просили вернуть её в столовую. Так что Николай повернул уже к лестнице. В это время Юшневский, прокашлявшийся дома перед поездкой, поднимался. И тут он увидел своего племянника. — Николай! А… Кружка? Парень улыбнулся и кивнул своему дяде. — Да, одно поручение. Вы останетесь на обедню? — Сегодня я весь в твоём распоряжении. — Чудно! Алексей Петрович подошёл к дверям Амфельта. Те, на удивление, были приоткрыты. И оттуда донёсся кашель. Надсадный. Подумав пару секунд, Юшневский всё же постучался. Услышав глухое 《Входите》, он зашёл в кабинет. Вид у Карла Христофоровича был явно болезненный. Странно это было, ещё вчера полковник не выглядел столь измождённым, как сейчас. Хуже всего была салфетка с кровью, которую Амфельт быстро убрал. — Карл Христофорович, Вы чего? Вам врача может? Запах ландышей опять почудился Юшневскому. 《Ну что за бред》— подумал он, списав на паранойу. — Мне не поможет врач. Точно нет. Эти слова напугали Алексея Петровича. — П‐почему же? — Я уже заражён, и жить мне… Знаете, немногим больше недели. Какой злой рок сейчас играл такую шутку? Юшневский спрашивал себя несколько раз, прежде чем, наконец, вновь дар речи обрёл. Амфельт видел, как что–то в лице финансиста изменилось. Это было… Что это, собственно, было? Горечь от бессилия? Злость на… Себя и судьбу? Тревога? Столько всего было намешано, что и понять нельзя. — Вы… Вчера казались… Столь здоровым… — Знаю. Эта болезнь внезапная… И резкая… Лучше никому не знать о ней… — Карл Христофорович вздохнул, а Юшневский присел на стул напротив стола, где ещё три минуты назад сидел Николай. — Знал бы я вчера это, ещё до обедни… Я… — Пустяки. Я в целом туда редко хожу… Сегодня вот мне Николай кофе принёс. Эти слова вдруг кольнули Юшневского. Удивительно довольный племянник, который приносит кофе Амфельту… Сколько же он тут был? И почему Карлу Христофоровичу резко стало хуже, будто он напрягал своё здоровье? Ужасные мысли порождают ужасный ответ. Алексей Петрович вначале закашлял, а после не мог. Что–то в горле застревало. — Алексей Петрович! — воскликнул Амфельт и быстро достал платок, протянул его, — Держитесь, постарайтесь открыть дыхание… Юшневский напрягся и выкашлял целых три ландыша в платок. Тот весь окрасился красным. Цветки пока были укутаны и не видимы Амфельту. И Алексей Петрович только хотел сказать, что может выбросить, как Амфельт, уже вставший из–за стола, забрал платок из ослабевшей руки Юшневского. Мимолётное прикосновение было бы таким раем, если бы ты не ощущал себя так, будто сердце твоё съедают. Хотя это было буквально. Но его поразила реакция Карла Христофоровича, который, как оказалось, остановился и смотрел на платок. Алексей Петрович с ужасом собирался сказать всё, что возможно для своей защиты, дескать, вот, подцепил непонятно что, доктор приедет вечером… Но эти глаза Амфельта… Юшневский почему–то понял: того не проведёшь, этот о ханахаки знает. У полковника слегка зашевелились губы. Он только ими что–то произнёс и выбросил платок. Достал другой, вытер им руки… И всё смотрел стеклянным взглядом. О чём–то думал. Амфельт же увидел ландыши в платке. Ханахаки не может быть у взаимно влюблённого человека. И будь это Пестель, разве цветы не были бы другими? Но… Как это вообще возможно? Получается, что Алексей Петрович влюблён в него, в полковника? Наконец, Амфельт поднял взгляд. Юшневский слегка выдохнул, ибо Карл Христофорович реакцией его напугал. — Вы… Не будете против, если я кое‐что спрошу и скажу, но… Разговор будет конфиденциальный. Двери… Будут закрыты? Что было странно, так не этот вопрос. А другое. Амфельт словно стал оживать! Щёки его не были так же бледны, а в глазах было что–то… Живое, как мотылёк. Карл Христофорович кашлянул. И другой раз… — Что ж, хорошо… Амфельт кивнул и закрыл двери. После чего сел на своё место. — Итак. Это же ханахаки, верно? — Верно. Но откуда… — Пожалуйста, можно я задам вопросы и скажу кое‐что, а после… Всё остальное будет неважно, правда… — Ладно. Уж простите… — Вы думаете, что недостойны любви? Или что Вас полюбить тот человек не может? — Полагаю, и то, и то… И он, возможно, уже занят… — А если нет? — Но… — Нет, правда, с чего ж Вы решили, что он занят? Были причины? Или злые шутки разума и самооценки? Юшневский задумался. И правда, с чего же? Амфельт всегда смотрел на Николая… Но ведь и правда как на ученика или на сына… Тот тёплый взгляд был как отцовский. И забота Николая в виде чашки кофе… 《Напридумывается всякое в разуме больном》– подумал он. Вероятнее было, что Амфельт просто не полюбит мужчину, но… Кто знал? — Злые шутки. Только злые шутки. Это всё? Странные у Вас вопросы… — Я просто хотел узнать, что заставляет людей не понимать простой истины. Не волнуйтесь, не Вы один… — Амфельт вдруг как‐то странно улыбнулся. — Хотите сказать так же и о себе? — Возможно. Что, если гром грянет, и тот, кого Вы столь любите, Вас поцелует? Юшневский грустно улыбнулся. — Я буду счастлив. Правда. Но это… Не произойдёт. Амфельт продолжал улыбаться очень странно. Он внезапно встал и подошёл к Алексею Петровичу. Одной рукой Амфельт облокотился на стол. Он смотрел в глаза цвета льда. Пару секунд Юшневский не понимал, что происходит. Но близость любимого человека делала своё дело: пульс участился, дыхание стало прерывистее… Глаза–океаны были очень близко. — Что Вы… — только хотел было сказать Алексей Петрович, как Амфельт его прервал. Нет, не грубо, сказав: 《Помолчите》, или же ладонью закрыв нижнюю часть лица. Нет. Амфельт стал его целовать. Поцелуй был очень нежным. Он отдавал корицей, чем–то шоколадным и, разумеется, ландышами. Юшневский и Амфельт, кажется, могли бы продолжать такой поцелуй вечность. Но Карл Христофорович всё же отстранился. Он чувствовал, как сердце рвёт постепенно оковы цветов. Вскоре те полностью исчезнут… Юшневский во все глаза смотрел на Амфельта и ощущал, что на лице его какое–то глупое, но счастливое абсолютно выражение лица. — Неужели Вы могли подумать, Алексей Петрович, что я не люблю Вас? Алексей Петрович не стал отвечать, вместо этого он просто встал, приобнял Амфельта и теперь уже сам стал его целовать. Большего полковник и желать не мог. Ему нравилось теперь в этом декабре всё. О любви молчать не надо. Надо эти цветы растить, показывая свою любовь. Но не молчать.