Искусство исцеления.

      В который раз тянешься за красной помадой, которая опять заканчивается. Подгоняешь дочь, размазывающую кашу ложкой без особого желания ее доесть, и роешься в сумочке в поисках нового тюбика, понимая, что не выйдешь из дома без него.       Наскоро срываешь этикетку и, как зависимый на дозу, смотришь на ярко-бордовый карандаш, что вот-вот примется выводить мазок за мазком твой образ.       Такая своеобразная точка невозврата с каждым открытым тюбиком.       Твоё имя запечатлено, казалось, теперь только на губах. Никто не помнил тебя без этой детали, даже собственный муж. А ты сомневалась в том, что он вообще ещё хоть что-то о тебе помнит.       Жестокая и расчетливая, дерзкая и резкая — такая ты сейчас для всех, кроме двоих в твоём мире.        Кроме маленькой принцессы, чьи волосы ты бережно заплетаешь в косы каждое утро, не доверяя это трепетное занятие ни няне, ни кому-либо ещё. Это только ваше, она доверяет это только тебе и ты хочешь сохранить это как можно дольше и бережёшь как зеницу ока, хорошо зная, что такое терять. Терять все и навсегда.       А ещё в твоём мире живет маленький мальчик, твой личный Маленький принц, не по годам умный, добрый и в этом бесконечно трогательный. Сильнее всех любящий тебя и вашу принцессу.       Он хочет казаться отважным рыцарем для тебя и ты старательно его в этом убеждаешь и так же старательно замазываешь на шее синяк тональным кремом, чтобы рыцарь никогда не понял, что бессилен и ничем не может помочь.       На этом твой мир заканчивается, за ним закрывается огромная бетонная стена, с сотней замков и колючих шипов, а твой личный замок величественно возвышается над широким рвом вокруг стены, вырытым тобой в ту самую ночь для полной защиты. Сердце бьется ради двоих. Ради двоих на земле и ради одного где-то, выше облаков, которого так боялась разочаровать, которому обещала не грустить и обязательно любить. Всегда любить, и никогда не давать сердцу остыть.       Но…       в какой момент что-то успело пойти не так?       Ты знаешь, в какой.       Из размышлений выводит звук сигнала автомобиля, и ты резко распахиваешь глаза, с ужасом осознавая, что маленькая Лиза зовёт тебя не первый раз, сминая в руках плюшевого зайца и начиная заметно нервничать, надувая губки. — Идём, мое счастье, уже идём. — хватаешь за руку и спешно покидаешь дом.       Сегодня многое предстоит. Как минимум, ты навсегда решишь вопрос со своим недомужем и он наконец официально оставит вас в покое. Радует, что он совершенно не против такого расклада, учитывая, что ты не претендуешь ни на что, кроме дочери и твоего дома.       Вышагиваешь острыми каблучками по плитке зала суда и внимательно вслушиваешься в их цокот, думая о том, чтобы забрать сегодня твою малышку из садика пораньше и подарить ей маленький праздник. Твой муж подписал все бракоразводные документы и бросив на тебя разочарованный взгляд, поспешил исчезнуть из ваших жизней. Очень бы хотелось, чтоб навсегда. Ты даже не думаешь, как объяснишь Лизе постоянное отсутствие папы в ее жизни, потому что она привыкла и больше не спрашивает, где он. А ты, как ни странно, его не винишь. Ты просто его не любишь. Никогда не любила. Просто отчаянно хотела дочь. Настолько отчаянно, что нарушила один из главных своих жизненных принципов «все исключительно по любви». Он изначально был для тебя почти просто донором. По уши влюблённым в тебя, глупым донором. И сейчас тебе даже немного его жаль. И даже не злишься за поднятую на тебя не раз руку, за бессонные ночи в криках и страхе, за слёзы твоей дочери. Он не имел на это права точно так же, как ты не имела права ему врать и использовать. 1:1 и больше тут сказать нечего.       Точка.       Звонишь Паше, рассказывая об успехах в личной жизни и он искренне рад, что этот цирк наконец-то закончен.       Зачем-то он сообщает тебе, что кое-кто снова в Киеве и снова порывается выпустить лирик-альбом, но тебе же совершенно не интересно и ты лишь раздраженно цокаешь, искренне не понимая, зачем он это тебе говорит спустя почти 4 года, и почему так предательски заколотилось сердце. Наверное, настолько сильно не хочешь с ним пересечься.       До полдника в садике Лизы решаешь какие-то свои дела, созваниваешься с иностранными коллегами, успеваешь поболтать с Веней, который снова почему-то на улице без шапки, и почему-то снова морщит нос и тянет, почти сломавшимся голосом: «Маааам…», а ты улыбаешься, и только для детей твоя улыбка не нарисована помадой, а светится счастьем и теплом, как когда-то, когда успела было подумать, что это яркое пятно больше тебе ни к чему. Глупая…       Закрываешь ежедневник и, словно по часам, запрыгиваешь в машину к водителю и спешишь в детское заведение, где кое-кто совсем тебя еще не ждёт. — Тина Григорьевна, вы сегодня рано. — воспитательница встречает тебя у входа и помогает снять пальто. — У нас сегодня небольшой праздник, — объясняешь ты и многозначительно для себя самой улыбаешься. — Мама! — звонкий голосок и маленькое тельце врезается в тебя и в следующий миг крепко-крепко сжимает в объятиях.       Ты вдыхаешь ее родной запах всей грудью, закрываешь глаза, вспоминая тут же и маленького Веню, осознавая, что счастлива, черт возьми.        Во всем своем несчастье абсолютно счастлива.       Парадокс. Но из этого и складывалась твоя жизнь.       Вы идёте в парк кормить ее любимых уточек, а если повезёт, то ещё и лебедей. Кататься на машинках и наверное немного прыгать на батуте, если погода сурового ноября позволит. Что вряд ли. Но сказать «Посмотрим» всегда лучше, чем «Нет» в отношении ребёнка.       Пожалуй единственное, что не входило сегодня в твои планы, так это то, что ты будешь нестись по тому самому парку, чудом не сбивая людей на лету, и смахивая мимолетные слёзы.       Ты хочешь не понимать. Не знать, почему в момент соприкосновения ваших взглядов единственное, чего захотелось — это обнять. И возможно, потом снова навсегда забыть и сбежать от него и от себя. Но для начала все же обнять.       И хочешь не знать и не догадываться, почему видишь в его глазах такую боль, будто это ты по слову, аккуратно рушила той ночью его мир, разбивая на мелкие осколки.       Но ты знаешь, ты догадываешься и всегда догадывалась, что тебе врали.       Тебя бессовестно обманули.       И единственное, что ты хочешь сейчас понимать, но не понимаешь — зачем?       Вдруг ловишь себя на мысли, что это теперь неважно. Спустя 4 года все неважно. Априори. Так должно быть. Время должно лечить.       Но вот черт, это не работает. И никто никого не лечит. Это тоже то, чего хотелось бы не знать.       Лиза пытается выяснить у тебя, кто это был, пока ты несёшь ее на руках, изредка шмыгая носом и пытаясь усмирить сердцебиение.       Уже в машине говоришь, что старый друг, но совершенно не знаешь, как объяснить то, почему вы от него убегали. И ничего остроумнее «пряток» и «догонялок» ты, конечно, не придумала…       И я сейчас не только о сказке для дочери.