Искусство исцеления.

      Глаза в глаза, всего одно мгновение, и чувства, что ты чуть ли не бульдозерами закапывал у себя внутри вот уже почти 4 года, рушат все твои старания, вырываясь наружу оглушительным взрывом.       Ты ничего не слышишь, ты ничего не видишь, кроме двух бездонных океанов, что сейчас выжигают в тебе дыру чем-то сродни жидкому азоту. Потому что прожигать — прожигают, но становится лишь холоднее.       Ты не можешь даже заставить дрогнуть в улыбке уголки своих губ, что уж говорить о том, чтоб сдвинуться с места.       А на что ты рассчитывал? На своё везение, которого у тебя никогда не было? С чего бы ему было взяться…       Смотришь на ее удаляющуюся фигурку и трясущегося, ничего не понимающего ребёнка в ее руках. Снова отпускаешь, даёшь уйти.       Снова чувствуешь, что в глубине души она этого не хочет.       Она хочет только обнять.       Снова ничего не можешь сделать.       Просто не знаешь, что.       Вваливаешься в пустую квартиру, опустошенный и растерянный, совершенно не понимая, откуда столько эмоций и чувств вдруг взялось за пару мгновений.       С силой бьешь по стене возле двери, и с губ слетает какое-то непристойное выражение, для лучшей эмоциональной окраски всей этой ситуации.       Понимаешь, как ненавидел себя все эти нечестные три года с лишним, как скучал по ней, по ее взглядам, жестам, словам, губам… По всему! По каждой еле уловимой черте, которые ты все ещё помнишь, как и тогда.       Ты залпом опрокидываешь половину стакана какого-то дорогого алкоголя, который сильным жжением разливается в груди и притупляет боль ровно на десять секунд.       А уже в следующем мгновении ты слышишь ее тихие всхлипы за дверью и хочется убиться, исчезнуть, утонуть в океане ее боли, только бы не вспоминать, как сломал свою девочку.       Как сломал вас обоих.       Тогда думал, что это правильно, тогда думал, что все пройдёт и ничто не вечно, как и твои чувства привязанность к ней.       Не прошло. Ошибся.       Но, а дальше что?       Ты уже разбил эту хрупкую статуэтку, и теперь ей точно плевать, хотел ты этого или нет. Теперь всем на это плевать.       Кроме тебя.       И теперь, починить — это не приклеить отвалившуюся деталь, теперь починить — собрать шедевр из мельчайших осколков.       И все мастера в один голос скажут тебе, что никому не под силу это исправить.       Но ты будешь твёрдо знать, что под силу это только тебе.       Если придумаешь, как.       Заливаешь очередной стакан и думаешь.       Винишь себя в том, что увидел столько холода во взгляде, столько безразличия и равнодушия.       В том, что даже спустя почти четыре года заставляешь ее плакать.       В том, что на ее губах снова этот холодный, как надвигающаяся зима, цвет, что всегда отталкивал.       Ты не видел слез, но точно знаешь, что они были, точно знаешь, что все ещё не забыла.       И ты совершенно не понимаешь, что с этим делать.       Ты не верил в знаки до сегодняшнего дня, но сейчас загоревшийся экран телефона в момент, когда ты чуть ли не взмолился, поднимая глаза куда-то высоко, обьяснить по-другому просто нельзя.       «Обними меня» — высвечивается незнакомый номер, но ему совершенно не нужно быть подписанным, потому что ты знаешь эти цифры наизусть.       И именно они, по одной, сейчас впечатывается раскалённым железом в сердце.       «Пожалуйста» — приходит следом, и ты чуть ли не рычишь от боли, закусывая вместо этого щеку, тут же ощущая металлический привкус.       От ее боли, которой пропитана насквозь каждая буква.       Секунда или две успевает промелькнуть мимо тебя и ты уже срываешься, как дикое животное на добычу, и летишь, пока не зная даже, куда…       Ты знаешь, что вам нужно поговорить, ты знаешь, что ты должен все обьяснить. Ты знаешь, что должен обнять.       И не отпустить.       Больше никогда.       Чуть меняешься в лице, когда перед глазами всплывает образ малышки, что удивленно смотрела на тебя, пока вторая малышка, перебирая каблуками, отдалялась все дальше и дальше.       Тут же успокаиваешь себя тем, что при наличии любимого мужа она вряд ли писала бы тебе сейчас эти смс.       Ноги не слушаются, ты практически интуитивно доезжаешь до моста на окраине города и завидев впереди маленький силуэт, вжавшийся в перила, совсем теряешь дар речи.       Оставляешь машину метрах в 30 и боишься сократить это чертово расстояние хоть на сантиметр.       Стоишь и всматриваешься в ярко-алые губы, потому что больше издалека ничего не видишь.       Она первая пошатывается и делает шаг в твою сторону.       Перехватываешь движение и вдруг быстро шагаешь к ней, замирая непозволительно близко.       Непозволительно близко для человека, которого не видел три, почти четыре, года.       Непозволительно близко для тебя. Но она не шевелится, не толкает и не отводит взгляд, вынимая из тебя всю душу, а если точнее — то, что осталось от неё. — Тань… — шепчешь ты, выпуская изо рта пар прямо ей в лицо. Морщится и отворачивается. — Я не хочу с тобой разговаривать, обними меня молча, пожалуйста… — резкий шёпот врезается в уши, врастает в сердце и отзывается болью.       Притягиваешь к себе и из-за толстой ткани не чувствуешь, как стремительно она намокает.       Сдерживать дрожь уже не получается и она отпускает себя, вжимаясь в тебя изо всех сил, судорожно вдыхая воздух, напитанный твоим ароматом.       Осознаёшь, что она обнимает так, будто ты сейчас стоишь на перроне с билетом только в один конец, и она больше никогда тебя не увидит. — Я не исчезну, Кенгуруш… — зачем-то вспоминаешь ее ласковое прозвище, но не знаешь, что теперь это не значит для неё ничего, кроме имени любимой игрушки Лизы. — Исчезнешь. — она тут же осекается: — исчезни… Это минутная слабость, Дан, не придумывай себе ничего пожалуйста, я не буду тебя ни к чему принуждать и не хочу. Считай, что мне это было жизненно необходимо, и ты меня спас. Спасибо. — на последнем слове голос все же срывается.       Игнорирует подступивший поток слез и разворачивается, чтобы уйти навсегда с этого моста, из твоей жизни.       Снова смотришь в след, но кажется тупить больше не прийдется.       Двумя шагами догоняешь и хватаешь за локоть, тут же извиняясь одними губами за резкость.       С минуту всматриваешься в стеклянный взгляд, откуда вот-вот хлынет бесконечный поток женской слабости. Ее губы дрожат, и явно не от холода, а ты больше не можешь смотреть на неё с этим цветом.       Достаёшь бумажный платок из кармана пальто и свободной рукой бережно оттираешь ее от этого клейма.       Слёзы больше не сдерживаются и катятся по щекам, обжигая твои пальцы и заодно сердце.       Она жмурится и давит в себе сильный всхлип, а ты снова притягиваешь ее к себе.       И теперь этот диалог между вашими душами никто не спешит разорвать.       Она обижена на тебя, она ненавидит тебя, но ее душа сейчас хватается своими ручками за твою и умоляет не отпускать.       А ты это слышишь и чувствуешь. — Прости меня, прости меня, если сможешь. — шепчешь куда-то в спутанные волосы, не отрываясь ни на миллиметр от хрупкого тела.       В ответ она лишь шмыгает носом.       И это был единственный способ мастера собрать свою статуэтку.       Других он не знал.       И если этот не сработает, то он потерял ее навсегда, только потом осознав ценность.       Но он не узнает, работает ли этот способ, пока не затянутся швы и на них не подсохнет склеивающий материал.       На такую кропотливую работу требуется время и много терпения.       И Мастер готов отдать его все целиком, лишь бы вернуть.       Вернуть все на круги своя.       В этот миг никто не признаётся в любви.       В этот миг оба понимают, что эмоции берут верх.       Сейчас ей кажется, что она простила ему все на свете, но подумает ли она так завтра?       Не ошибётся ли?       Он не сказал ей о том, что тогда обманул обоих, но уже сотню раз прошептал извинения.       Он знал, что Кароль чувствовала его враньё всей своей рыдающей душой. Даже в момент, когда он сам этого не понимал.       И он был прав.       Сейчас, когда они практически врастают друг в друга на этом мосту, они безмолвно клянутся друг другу, что будут вместе.       Просто как два человека, нуждающихся друг в друге.       Они начнут все заново, они узнают друг друга по-новой, откроют другие стороны и грани.       А он постарается сделать так, чтобы шрамы на его статуэтке не резали глаз, а делали ее по-особенному лишь его.