Моя луна

      То, что я увидела, повергло меня в настоящий шок — мне пришлось прикрыть рот ладонями, чтобы подавить невольный крик. Глаза не отрывались от представленной картины, как бы я не хотела их отвести. Дыхание спёрло, а сердце будто совсем остановилось, либо же так замедлилось, что в возникшей тишине я не могла расслышать его стук. Но когда звуки природы отдалились от нас так далеко, что не было слышно даже лёгкого шелеста листьев, в уши начали отдаваться резкие, частые удары прямо из груди. Никогда бы не подумала, что так отреагирую, но у нас и ситуация переходит все грани невообразимого.       Начиная с левой лопатки, вниз по всей спине, практически не заканчиваясь до самого пояса, последними ответвлениями скрываясь за плотной тканью джинс, на спине Шима подобно чёрной метке красовались красные, капиллярные, Лихтенбергские узоры… Самое ужасное состоит в том, что я знаю, что это такое. В живую мне никогда, к счастью, не приходилось сталкиваться с подобным зрелищем, которое по незнанию можно принять за удивительную и невообразимую красоту, очень реалистичную татуировку, на грани шедевра, но на деле всё не так. Эта красота страшная, она ужасна, и к ней ни за что нельзя стремиться, предполагать, мыслить о подобном. Даже не хочу думать о том, как это печально.       Я сама не заметила, как сделала ещё пару шагов, практически вплотную встав к парню, что за последнюю минуту даже не шелохнулся, но его тревогу и волнение выдавало громкое дыхание и изредка поднимающиеся плечи. Он точно понял, что я подошла: слабо дёрнулся, почти что повернув голову назад. Я боялась что-либо сказать или ненароком не то сделать. Что я больше всего хотела, так это дать ему понять, что всё позади, хотя почему-то предполагаю, что вовсе нет, не зря он решил начать именно с этого, поведать свою безрадостную тайну. Очень сомневаюсь, что он это часто кому-то показывает, определённо нет.       — Мне было четырнадцать лет, — неожиданно для меня спустя столько времени гробовой тишины произнёс Шим. — Всё произошло очень неожиданно, она пришла будто из ниоткуда. Спасло меня только чудо или удача, не знаю.       — Можешь не говорить об этом, — прошептала я, осторожно прикоснувшись к нетронутому плечу, но они всё равно были очень рядом.       — Нет, это часть меня, ведь после всё и началось.       Оторвав руку, я обошла парня и сразу постаралась поймать его глаза, опущенные куда-то в землю. Я слишком хорошо изучила их, на своё счастье и горе одновременно. Сейчас они словно окунулись в события тех лет, глаза четырнадцатилетнего мальчика, глаза Хасана. У него был подобный взгляд, когда он вспоминал своих погибших старших братьев. Откуда я это знаю?!       Грустно улыбнувшись, хотя это даже улыбкой сложно назвать, лишь едва заметное поднятие уголков губ, я мягко приложила свои ладони к его щекам и прошептала:       — Я здесь, я рядом.

***

      Обычно значение смерти человек начинает полноценно понимать где-то после десяти, двенадцати, а то и больше лет, но я поняла слишком рано. После смерти родителей.       Я смутно помню их лица, голоса, какие-то характерные особенности, из-за чего иногда неконтролируемо, горько плачу по ночам, стараясь заглушить собственные крики с помощью многочисленных подушек. Шахи-хатун мне ничего не говорила, но я уверена, что утром она не раз натыкалась на не успевшие высохнуть за ночь подушки, сразу убирая их подальше, пока я спала одолевшим меня только к утру сном.       Я и не хотела с ней об этом говорить. Не знаю, почему, но её слова меня никогда не успокаивали. Больше всего меня понимал дядя Мурад. И Хасан. Точнее, он не совсем понимал, но всегда был рядом, поддерживал одним лишь взглядом, стоя где-нибудь за несколько метров от меня, но сразу замечая опухшие после ужасной ночи глаза, переживал вместе со мной. Раньше я могла и заплакать прямо перед ним, когда поблизости больше никого не было, но сейчас, немного повзрослев, не позволяю себе подобного, но он всё равно поддерживает, за что я ему всегда буду благодарна.       И вот мне двенадцать лет, боль поутихла, омыта потоком многих лет, как острый камень теряет свою опасность после бесчисленных соприкосновений с морской водой, прибрежными волнами. Он есть, но он уже не доставит столько боли. Хасан свой камень получил только сейчас — погиб его самый старший брат, я даже не знаю причины гибели, мне никто не захотел говорить. Прошёл почти месяц, но я прекрасно видела, как потускнели его глаза, как улыбка потеряла своё прежнее счастье и жизнерадостность. Боюсь, это пройдёт не очень скоро, если не через месяцы или года. Я должна ему как-то помочь, поддержать всей душой и сердцем, но не получается.       Прогуливаясь по саду с размышлениями обо всём этом, внутренне радуясь, что смогла вырваться из цепких лап служанок, я не заметила, как покинула его пределы и даже зашла в густые ряды деревьев, что имитировали лес, о возможной ширине которых я совсем недавно узнала, когда Хасан читал мне какую-то книгу про путешествия — только это наш секрет. Я тут уже гуляла, знала эту тропинку, и куда она ведёт, так что практически не смотрела перед собой, а больше куда-то под ноги.       И это стало моей ошибкой.       Я, всё так же отдавая свои действия на попечение Аллаха, чтобы спокойно подумать, ни на что не отвлекаясь, покинула и пределы леса, выйдя на знакомую поляну, где обычно тренировались езде верхом. Какое-то неведомое чувство заставило меня посмотреть в сторону, а там…       На меня. Нёсся. Конь. На полном. Ходу.       От страха я встала как вкопанная, не в силах отскочить в сторону, моё тело меня просто не слушалось. Единственное, на что меня хватило — это закричать.       Не знаю, кто первее услышал мой крик, конь или его всадник, но первый, буквально в полуметре, а то и меньше, от меня, резко затормозил и встал на дыбы, издав громкое ржание. Мне казалось, что его копыта сейчас втопчут меня в землю. Они нависли прямо над моей головой, но я до сих не могла сдвинуться с места, мысленно прося у Аллаха прощения за все грехи.       Копыта начали угрожающе опускаться, я почти прикрыла глаза в преддверие неминуемой гибели, но что-то заставило жеребца перекинуть свой вес в сторону, повернувшись где-то на 45 градусов. Но я уже ничего не могла разобрать перед глазами, их будто покрыла плёнка.       Я рвано дышала, смутно видя, как всадник соскакивает на землю, громко произнеся моё имя — откуда он его знает — а потом хватает меня за плечи и начинает потрясывать, продолжая окликать меня. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы плёнка с глаз спала, но я наконец смогла различить знакомые черты лица, перепуганный до ужаса взгляд, растрёпанные после езды каштановые волосы и серые, добрые, любимые глаза.       — Хасан? — неверяще прошептала я, не в силах восстановить дыхание, посмотрела в сторону и узнала в своём предвестнике смерти Дункаса. А потом заплакала.       Кузен прижал меня к себе, что я уткнулась носом в его плечо, и начал быстро говорить:       — О, Аллах, Лале, прости меня пожалуйста. Бес попутал, ничего не видел, скача без думу. Прости меня, моя луна, прости. — его плечи начали вздрагивать, а голос прерывался, — Я бы ни за что себе этого не простил, если бы потерял ещё и тебя, только не тебя. Пусть меня заберёт Аллах, но ты живи. Прости меня, прости, прости…       Он продолжал что-то говорить, пока я постепенно приходила в себя, сильнее прижавшись к нему от пережитого страха. Я ни в коем случае не винила его, ведь сама шла, не оглядываясь по сторонам, но пока я не могла ему этого сказать, ведь язык не слушался, да и его поток слов было тяжело прервать. А он ведь никогда при мне не плакал. Всё, что я могла сделать на данный момент, это обнять его и нежно поглаживать спину, пусть он и был намного выше меня. В какой-то момент слова извинений переключились на его погибшего брата, Хасан открыл мне всё то, что держал в себе неделями, что только накапливалось за всё это время.       Когда наступило молчание, мы так и не отошли друг от друга.       Я наконец прошептала:       — Я здесь, я рядом…

***

      Это что-то совершенно новое. Не сон, не видение, а… воспоминание. Я несколько раз проморгала, чтобы вернуться в реальность, и убрала руки с его лица. Взгляд Шима тоже изменился, стал задумчивым, далёким, а в глазах будто отразилось всё то, что я сейчас… вспомнила.       Он надел обратно свою футболку и, кинув на меня благодарный, полный теплоты, взгляд, негромко свистнул, подзывая Дункаса, что за это время успел отойти в сторону, к каким-то цветам. Конь незамедлительно выполнил его просьбу. Мне только оставалось наблюдать, как Шим легонько, будто в определённой последовательности, постучал по боку его шеи, и Дункас начал опускаться на землю, подгибая под себя ноги.       Его всадник посмотрел на меня и объяснил:       — Говорить я буду много, лучше присесть, а у меня закончились халаты, — последнее он произнёс с какой-то неподдельной светлой печалью. — Можешь сесть в седло, он не встанет без команды.       Я всё равно непонимающе продолжала хлопать глазами, не улавливая какой-то великой проблемы. Шим легко и тихо рассмеялся, покачав головой, а потом подошёл ко мне и, взяв за руку, сам подвёл к своему жеребцу. Когда я оказалась так услужливо посажена в седло, сам парень опустился на землю, облокотившись спиной о своего друга, и тогда до меня наконец дошло. Платье.       Не раздумывая больше ни секунды, я соскользнула вниз, приземлившись на мягкую траву возле своего изумлённого джентльмена.       — Давай поговорим о тебе, оно не стоит того внимания.       Он снова тихо рассмеялся, и у меня отлегло на душе.       — Хорошо, — улыбнулся Шим и повернул голову в сторону холмов и всей этой сказки. — На самом деле, перед ударом молнии произошло кое-что…       «Это было летом, я тогда гостил у своей русской бабушки, на своей второй по крови родине. Мне огромных усилий стоило отпроситься у родителей, точнее у отца, туда на каникулы, всю осень подтягивал русский язык, даже пытался сам заработать себе на дорогу. Не знаю, душа просила, сердце требовало отправиться туда. Я очень люблю Турцию, но природа России — это нечто невообразимое, другой мир. И чем дальше от людей, тем лучше. Навряд ли тебе что-то скажет слово Хакасия, но именно в той части я и был. Обширные степи, поля, холмы с лесами, я забывал обо всём, когда исследовал эти территории, знакомился с культурой местных жителей, которые многому меня научили в плане заботы о животных. Это какое-то светлое уединение с природой, я был счастлив.       И вот однажды, в тот роковой день, мне зачем-то понадобилось заглянуть в сарай. Там был настоящий бардак, я чуть ли не в каждый угол заглянул, чтобы найти то, за чем пришёл. В процессе поиска я среди страшного хлама наткнулся на неприметную со стороны стопку, прикрытую тёмной плотной тканью, но по форме я догадался, что это какие-то картины, полотна.       В тот момент я сразу вспомнил о секрете, что веками хранит моя семья. Будто она держит у себя в сохранности запрещённые раньше в Османской империи портреты. В наше время их спокойно можно отдать в музей или продать коллекционерам, но тот, кто дал эти картины, настоятельно просил беречь их до тех времен, пока он не вернётся, даже спустя столетия. За эту службу все мои предки были наделены крепким здоровьем, что побеждало любые болезни. Что-то ещё он дал взамен, но со временем детали позабылись, над картинами так не тряслись, пытаясь их спрятать от лишних глаз, но здоровье у всех действительно было хорошее, так что традицию сохранности соблюдали.       Но почему-то я их никогда не видел, а бабушка по отцу так вообще не любила, когда я о них спрашивал, заявляя, что это глупости, никаких картин у нас в помине не было, обычные сказки. Конечно, было странно предполагать, что они окажутся у русской бабушки, но для мечты ребёнка это не преграда.       Мне стало очень интересно, действительно ли это они. Снял ткань и, когда поднятая в воздух пыль осела, увидел перед собой собственный портрет. Хотя это был не совсем я, а более взрослая версия меня, в одежде времён Османской империи, но, тем не менее, копия на лицо.       Не помню, что именно я тогда чувствовал, может, даже подумал, что это классно, прикольно, а, может, наоборот, испугался. Но чем дольше я смотрел на него, тем отчетливее понимал, что это те самые портреты. Только почему я был изображён на одном из них?       Я уже хотел взглянуть и на другие портреты, но в сарай зашла бабушка, потому что я уже прилично задержался там. И она увидела меня, держащего в руках свой портрет. Подняла шум, выпроводила меня оттуда, вынув из рук полотно. Она что-то начала говорить про дурной знак, предвестник беды, меня нарекала больше ни за что не смотреть на эти портреты, а на мои вопросы ничего не отвечала. Что объединяло моих бабушек, так это суеверие.       Будучи подростком, я, естественно, взбесился, ведь мне никто ничего не хотел объяснять, а ведь на портрете, которому уже столько лет, изображён я, это точно. Потом, я думаю, ты догадываешься, что случилось… Сбежал из дома в поле, чтобы выпустить пар, погода начала резко меняться, что я даже не успел как-то сориентироваться, уйти в тот же лес, скрыться среди деревьев. Это было странное чувство дежавю — единственное, о чём я успел подумать перед разрядом.       В первый раз я очнулся на короткие пары секунд в доме деревенской знахарки, рядом была бабушка. Потом помню больницу, страшные судороги, как о чём-то говорили отец с его мамой, как последняя часто повторяла: «Я говорила, я говорила». Но именно тогда всё и началось, я был не просто без сознания чуть ли не целую неделю, я видел какие-то образы, картинки, будто чьи-то воспоминания, но уверенно считая их своими. И в каждой такой картинке была она, девушка из моих снов, про которую я тебе говорил.       Лале.       С этим именем на устах я очнулся после долгой реанимации своего здоровья впоследствии удара молнии. Перепугал медсестру, что меняла капельницу. Но я всё равно продолжал оглядываться, пытаясь найти эту девушку, пока мне не вкололи снотворное. После следующего пробуждения я смог узнать, кто меня нашёл, бабушка ведь подняла тревогу после моего бегства, так ещё и погода резко испортилась. Самое ужасное — меня легко смогли обнаружить благодаря моему поражённому на смерть коню. Больше я ничего не хотел слушать.       Потом долгие месяцы проверки здоровья, на чём, не смотря на хорошие показатели, настаивали родные. Благо, хоть из больницы выписали. Но эти сны не прекратились. Они не доставляли каких-то проблем, не угнетали, но были такими реальными, что иной раз я просыпался и пытался понять, а что именно является сном. Про картины любые вопросы сразу уводили в сторону.       Но однажды я случайно подслушал разговор отца и бабушки, на тот момент мы уже вернулись в Турцию. Из него я понял, что при моём рождении бабушка распознала в неотличимом от других младенческом лице того юношу с картины. Она сразу посчитала это дурным знаком, ведь не зря портреты были запрещены, а, как я упоминал, она жутко суеверная, даже имя подобрала под стать грозовой погоде, что бушевала в день моего рождения. Бабушка сразу посчитала нужным избавиться от этих портретов, но то же суеверие не могло позволить их уничтожить или кому-то продать, отдать. Тогда решили их просто спрятать подальше, а точнее у русской бабушки, считай, родня. Вот почему они так не хотели меня туда пускать. Но после случившегося со мной они закрыли глаза на наставления того человека и отдали какому-то первому попавшемуся путнику, который сам пришёл в наш дом и спросил про них. Бабушка воспользовалась шансом и без раздумий сразу избавилась от них. И больше я эти портреты никогда не видел.       Годы шли, сны не прекращались. В них я проживал годы того юноши с портрета, Хасана, сына султана Мурада II. А Лале была его кузиной, в которую он был безмерно влюблён, даже сделал ей предложение, и в этот же день погиб от удара молнии… Мне тот сон приснился где-то в двадцать лет, и после начались сны, где были не события его жизни, а будто что-то совершенно иное. Я видел дальнейшую жизнь Лале, либо же во снах была только она, обращалась ко мне как к Шиму, просила найти картины, её картины, что им нельзя оказаться в злых руках, они несут в себе много опасности, только для неё они ничего не сделают. Я отвечал, что не знаю, где их найти, и со временем она начала что-то говорить про родину её друга Влада. Влада Дракулы, насколько я понимал.       Именно это и привело меня в Румынию, только все поиски были тщетны, как бы я ни старался. Но сны стали намного реже.       А на ветеринара я сразу после школы пошёл. Думаю, ты распознала мою любовь к животным. Здесь я практически сразу устроился на работу, прижился, так сказать. Спокойно очень. Природа Россию напоминает…»       Шим вздохнул и повернулся ко мне, хотя и во время рассказа часто бросал короткие взгляды, но в этот раз не собирался его отводить, глядя прямо в глаза.       — Лайя, я надеюсь, что ты меня не посчитаешь сумасшедшим, я сам так какое-то время думал, только факты говорят сами за себя. Сандра мне случайно сказала, что ты работаешь над какими-то портретами. И я не знаю, они это или нет. — он очень аккуратно взял мою руку в свои ладони. — Но если да, то, пожалуйста, будь осторожна, они не так просты. Но почему-то я уверен, что тебе они не причинят вреда.       Я не произнесла и звука, в какой-то глубокой задумчивости глядя на наши руки. Шим отпустил мою ладонь и смущённо почесал затылок, взъерошив волосы. Глубоко вздохнув, он закатил глаза к небу и посильнее опёрся спиной о своего непарнокопытного друга.       Только сейчас я ощутила, как часто бьётся моё сердце. Мозг судорожно переваривал полученную информацию, только самая очевидная мысль так и била в колокол, пока остальные, не обращая внимания, копались в разных сведениях, что-то сравнивали, разъясняли, обсуждали, складывая все паззлы воедино.       Я перевела взгляд с парня вперёд, перед собой, и громко ахнула, только сейчас заметив, как солнце опустилось к горизонту, стремительно спеша спрятаться за высокими скалами и холмами. Его предзакатные лучи окрасили небо с редкими пушистыми облаками в самые волшебные цвета, на которые только способна природа. Я в жизни никогда подобного не видела. Сказка стала ещё волшебней. И, самое главное, сейчас я в своей сказке.       — Я весь день мечтал, чтобы ты это увидела, — прошептал за моей спиной Шим, ведь я потянулась вперёд, будто желая приблизиться к сему дару природы.       Я, ещё какое-то время понаблюдав за уходящим светилом, плавно повернулась к нему и сразу затаила дыхание, когда столкнулась с его взглядом. На меня так смотрел только тот, для которого я навсегда осталась его луной. И сейчас, спустя столько времени, он ко мне вернулся.       — Когда я увидел тебя, то подумал, что снова сплю, — осторожно начал Шим, а я заметила, как близко наши ладони лежат на земле. — Лале стояла прямо передо мной, и впервые в жизни я всей душой желал не покидать реальность. — я переплела наши пальцы, и он, кинув на них печальный взгляд, спросил: — О чём ты думаешь?       Я улыбнулась. Покрепче сжав его пальцы, я посмотрела на небо, что за несколько минут практически покрылось звёздным покрывалом, и увидела её. Начало чего-то нового, счастливого, полноценного. Луна. Прекрасная, волшебная и такая долгожданная.       Полнолуние, самое время для чудес.       В тщетных попытках унять бешеный стук сердца, я опустила голову и посмотрела на Шима, или Хасана, не важно. Душа одна. Чиста, светла. Как и любовь…       Кто первый потянулся вперёд, знает только луна. Я знаю лишь только то, что первый поцелуй на все столетия вперёд забрал именно он, а сейчас был второй.       Я боялась рассыпаться подобно хрупкому песочному замку, но его руки, уверенно, нежно держащие меня за талию, поддерживали как и всегда, как могут только они, как может только он. Мои пальцы зарылись в его мягкие пряди, больше не скрытые от меня ничем, навсегда свободные для весёлого ветерка. Поцелуй, трепетный, глубокий, долгожданный, наполненный пережитой разлукой и печалью, с которой наконец можно попрощаться. Пока я чувствую его сердцебиение, пока его руки с особым трепетом прикасаются ко мне, пока я вижу его глубокие и такие любимые серые глаза вместе с тёплой, светлой улыбкой, я буду понимать, что я счастлива. И пусть луна станет свидетелем этого обоюдного счастья и любви.       Я расскажу ему всё то, что происходит со мной, мы вместе справимся со всеми трудностями, поможем моим друзьям, узнаем все тайны этих картин, разгадаем тёмные секреты Румынии, но это будет немного позже, а пока…       С тихим вздохом, наполненным лёгкой, девичьей печалью, я оторвалась от его губ, но не собиралась отстраняться более, чем на несколько сантиметров, глубоко дыша, вдыхая свежий, вечерний воздух, в который так гармонично вплетался его аромат. Немного приоткрыв очи, чтобы заглянуть в его, я произнесла:       — О том, что ты нашёл, что искал.