Облокотившись на перила балкона, темноволосый наблюдал за тем, как кое-кто умело выстраивает кадр. Щелчок. И миг навсегда запечатлен. – У тебя неплохо получается, – произнес Дань Хэн, голос его звучал мягко. – Почему решил стать фотографом? Келус, с лукавой улыбкой, поднял взгляд от объектива на рядом стоящего парня, хмыкнув: – Мне нравится фотографировать всё красивое. – Он слегка склонил голову, будто бы размышляя над собственными словами. – Ну и чтобы не забывать моменты, которые дороги.

Ему двадцать один, но во сне ему снова одиннадцать. Тот же запах спирта, сладковатый и тошнотворный. Те же белые стены, холод металла на локте. Голос врача звучит вязко, как сквозь вату: — Обещаю, будет не больно. Кадзуха хочет открыть глаза, хочет закричать: «Я знаю этот голос. Я помню, чем всё кончилось». Но тело не слушается, веки словно свинцовые. Он снова считает про себя, как послушный мальчик. Раз, два, три...

Их контракт на счастье не был скреплён печатями — только жаркими клятвами и поцелуями украдкой. Но один из них нарушил главный пункт, написанный невидимыми чернилами: честность. А сделка, построенная на лжи, аннулируется без предупреждения.

Ночь над озером дышала тишиной. Вода лежала тёмным зеркалом, и луна дрожала в самой середине — белая, чуть размытая. Рядом стоит Келус. В нём нет и тени чужой почтительности. Серебристо-седые пряди стянуты в тонкий хвост, тёмно-янтарные глаза смотрят на друга с теплотой и лёгкой усмешкой — той самой, что всегда чуть с характером. Он замечает молчаливую тяжесть в плечах Дань Хэна и говорит негромко, глядя на статуи драконов: — Ты не обязан прогибаться под тех, кто придумал себе спасителя.