Никто не спросил её, каково это — любить того, кто смотрит на тебя, как на грех, который вот-вот совершит. Но грех уже был совершён. В ту секунду, когда она впервые улыбнулась ему не как ребёнок, а как женщина. Когда он поймал себя на мысли, что хочет не защищать её, а владеть. Когда понял, что готов сжечь этот чёртов мир дотла, лишь бы никто не коснулся её первой. Он стал её религией. Единственной, в которой нет прощения.