Гэвин Рид точно уверен в том, что его личный дьявол выглядел бы именно так. С наглой ухмылкой на лице, с поражающим количеством самоуверенности и любви к этим чертовым пластиковым болванкам. Давай же, угадай, что будет дальше? Она поцелует тебя или пристрелит? И к черту, в ней нежности не больше, чем в кромке ножа. Гэвин проклинает себя. Этому личному дьяволу нужно разбить лицо, пройтись кулаком прямо по губам, заставить сплевывать кровь и корчится от боли. Или, всё же, поцеловать...

И снова это бесконечно короткое "привет", написанное моим неразборчивым почерком. Я снова пишу тебе, хоть тысячи раз клялся этого не делать. И снова обманывая себя я вижу этот печальный водевиль наших душ. Грубый очерк неумелого писателя, сумасбродная выходка безумного демиурга, или просто хитросплетение наших судеб?

Притчард не умел впадать в отчаяние, все печальные эмоции он нелепо сублимировал в ярость. Жгучую, яркую, ядовитую в своем великолепии ярость. И сколько он помнит, она всегда была рядом в эти моменты. Укутывала стойким запахом озона и тимьяна, затапливала этот огонь своим морем. Ему всегда казалось, что в груди у нее - ни больше, ни меньше - море. Глубокая, темная, штормовая пучина. Он готов поклясться, что её глаза - её природные глаза были темно-синими.