Сегодня утром Адриан внезапно осознал, что они с Маринетт «немного» не рассчитали с размером ванной комнаты.

Маринетт даже не пыталась отвлечься, забыть, оставить всё в прошлом, не позволяла лёгким вдохнуть хотя бы каплю свежего воздуха и не желала начинать новую жизнь. Как сошедшая с ума мазохистка, девушка бередила едва успевшую зажить рану, давила пальцами на фиолетовые синяки, покрывавшие её тело, и лишь саркастически усмехалась на обеспокоенные взгляды своей подруги.

— Хей, милая, не плачь, — вспомнив, что Маринетт всё ещё всхлипывает в трубку, Лука принялся утешать её, прекрасно осознавая свою беспомощность в данной ситуации, — солнышко моё, любимая, я рядом, я приду утром, только дождись меня, пожалуйста, — и ведь если бы не глубокая ночь, он бы уже давно бежал по направлению к пекарне, но теперь не для того, чтобы просто успокоить, а для того, чтобы навсегда прекратить эти мучительные пытки, чтобы расставить все точки над «i».

Адриан любил в жизни дважды, по-настоящему, а еще был убежден, что всё это навеки и кончится только с его смертью.

И ведь только Маринетт знает, насколько сильно загоняется её беременная подруга, накручивая себе, что тяга к рисованию передается по наследству, а имя вполне способно в корне поменять всё дело, и как бы Маринетт ни уверяла Хлою в полнейшей абсурдности этих мыслей, Буржуа стояла на своём.