Вообще-то Иван был неконфликтным: но Альфред Джонс оставлял за собой сильное желание врезать в челюсть, которое волочилось за ним, как шлейф тяжелого дыма, но Брагинский лишь сильнее сжимал кулаки - не смотреть, не смотреть на его метки-синяки на запястьях своей бледной кожи, просто не смотреть - и прятаться от себя ему было в сто крат легче...

Однажды время остановилось - в двух смыслах одновременно, скрутившись вокруг одного человека и замерло ледяным тонким слоем... Хорошо это или плохо? К чему это ведет? И, черт возьми, зачем это понадобилось судьбе? Альфред сосредоточенно думал, хмуря лоб, боясь и одновременно желая услышать слегка хриплый голос, единственно живой среди застывших во времени людей. И ответов не находил никаких.

Когда Шерлок притягивает руку к пистолету, намереваясь забрать его, он чувствует что-то вроде легкого покалывания, от неожиданности отпуская руку парня. Затем неожиданно возвращает кисть, которая смотрится ярким контрастом рядом с золотистой кожей, и снова чувствует необычное ощущение - и приятно, и больно одновременно... Что-то странное, что Шерлок совсем не привык ощущать, греет его сердце и колет кончики пальцев. И когда он отнимает руку, успевает заметить лишь тонкую голубую линию...

Джон - один из лучших вратарей, а Шерлок - великолепный нападающий. Они в одной команде, но не знают друг о друге ничего, пока Холмс однажды не обращает на него внимание.

Медленно, словно во сне, Джон переставляет ноги, мягко ступая по паркету. Тело - будто ватное, а ноги налились свинцом под таким необычным взглядом Шерлока, на которого Джон смотрит не открываясь, замечу малейшие искорки в глазах и большие, затопившие почти всю радужку, зрачки. Губы слегка приоткрыты, и Джон, медленно изучая нового, открытого Шерлока Холмса, останавливается именно на них, чувствуя, как под новым теплым свитером гулко и часто бьется его собственное сердце.