Он продолжал писать, хотя набросок был уже давно закончен: ему не хватало лишь красок, чтобы сюжет ожил перед смотрящим. Но он не мог остановиться, не мог позволить себе разжать ладонь, сжимавшую карандаш. В это мгновение он был словно помешанный - и слава богу, коль скоро всякий гений был в высший степени безумец

Вряд ли кто-либо из тех, кто был с ним знаком, располагал возможностью говорить о нём, как о человеке определённых нравов. У него было своё особое видение и понимание доброты, мудрости и милосердия, но в то же время он никогда не мог точно сказать, что, по его мнению, они из себя представляют. Чаще он говорил, что у абстрактных понятий нет и не может быть чёткого образа, но он желал такие образа для них создать. Он не помнил своего имени или не хотел помнить, но назывался Мира - ценнейший.