Оленька прижимает к себе детское одеяло, сонно всматриваясь в мельтешащую из комнаты в комнату маму, которая периодически смотрит в окно и выдыхает так громко, будто до этого и вовсе от страха дышать не смела. А потом тянет их с Тошей вниз, к гудящей машине отца, барабанящего по рулю машины пальцами, и Оле кажется, что такого презрения в маминых глазах она не видела никогда. Но, повернувшись к брату, Оля успевает заметить, как тот моргает часто и через какую-то силу ей улыбается, обнимая.

… но стая живет. Стая крепчает, и ей становится мало холодных лесов и мертвых лугов после Ночи. Она хочет коснуться юга и смешаться кровью со львами и оленями, чтобы пережить неуютные ветра весны и напевы лета. Зима ушла. Но стая живет.

– Ты в Лимбо, – с кашлем смеется кто-то над ним и резко бьет палкой по колену, скалится, когда видит, что мальчик не падает и лишь мычит сквозь сжатые губы, - никто из этого мяса не видит тебя здесь… Но Данте видят. Лежащий на полу комок отчаянно прикрывается руками и прижимается к стене. Единственное различимое в сгустке тьмы – это глаза. Его за волосы тянут в сторону коридора, но Данте не перестает вырываться – он видим – значит не сошел с ума.

не закрывают глаз, впитывают эмоции, впитывают чувство безопасности. наблюдают изменения в лице, изменения где-то там – внизу, внутри… глубже.

Жизнь Мисс Райт была не самым ценным достоянием общественности. Любые революционные и хоть как-то сдвинувшие устаревшие ценности семейной и общественной жизни моменты истории она пережила. Была слишком далека от эпицентра событий, но, в силу своей сентиментальности, не единожды утирала слезы до красных пятен на лице. Действительно, что может быть у нее интересного?