Стокгольмский синдром: а был ли синдром? (1)

Хочется начать по привычке с фразы «НА ФИКБУКЕ МНОГО РАЗВЕЛОСЬ…» так, словно Фикбук – это средоточие мировой любительской литературы, но немедля вспоминаешь, насколько сдал фикбук в последнее время. Однако, не будем о грустном, я кроме фикбука сетературу нигде больше не читаю, поэтому буду, как в старые добрые. Итак, «стокгольмский синдром», как много в этом звуке слилось и отозвалось. Даже у меня где-то было в статейках про этот феномен в фанфикшене. Впрочем, первый же подкат еще давно к мужу профессиональному психотерапевту на тему «а расскажи мне про то, как это работает?» вызвал реакцию типа «Какой-какой матери?» в смысле «Чего-то слышал, конечно, но в МКБ такого точно нет». Дальнейшее даже поверхностное изучение темы показывает, что в профессиональной литературе термин «стокгольмский синдром» не используется, а в литературе мемуарной, популярной, типа тру крайм, или в журналистике сюда попадает целый спектр взаимоотношений от «идентификации с агрессором», описанном еще Анной Фрейд, до чуть ли не связи между старичками в домах престарелых и обслуживающим персоналом. Также интересно, что относительно случая 1973-го года, когда при ограблении банка были взяты в заложники 4 человека, пресса в сексуализированном виде описывала поведение заложниц по отношению к грабителям. Более того, одна из заложниц позже поддерживала отношения с одним из преступников. В качестве заметки на полях, на фикбуке наибольшую популярность «стокгольмский синдром» как троп имеет, естественно, в сексуализированном (и зачастую в порнографическом контексте). Исследование, дающее обзор довольно немногочисленных отчетов о случаях взятия заложников, говорит о том, что крайне мало реальных научных работ на эту тему. Во-первых, ввиду того, что случаи взятия в заложники (слава те господи!) довольно редки, еще более редки ситуации, когда жертвы проникаются эмпатией к преступникам. Экспериментально это проверить невозможно, равно как и провести наблюдения в процесс, поэтому приходится полагаться на ретроспективные отчеты вовлеченных людей. Естественно, self-report – это такое. В работе Nicola Tufton и Elisabeth Sampson не удалось выявить ни одного исследования, подтверждающего «стокгольмский синдром» как отдельную нозологическую единицу, что заставляет нас усомниться в использовании этого термина: является ли это просто выдумкой СМИ, позволяющей обществу ассимилировать поведение похитителя и пленника в управляемую сущность или у него есть собственная феноменология, указывающая на действительный психиатрический синдром? (Синдром определяется как сочетание признаков и⁄или симптомов, которые формируют отчетливую клиническую картину, указывающую на определенное расстройство.) Короче, требуются четкие диагностические критерии, имеющие очевидную и конструктивную валидность.