Нерождённое искусство гниёт внутри тебя.

Писательство подобно эякуляции. Вот ты скрупулёзно занимаешься процессом, старательно и филигранно вылепляешь каждую его деталь; периодически тебя сносит волной наслаждения на особенно пробирающих моментах. Ты продолжаешь писать в надежде снова их повторить. Чтобы они сами снова повторились. В надежде вновь испытать это. Ты постепенно подходишь к долгожданной разрядке, и процесс, который, вообще-то, изначально затеял ты, поглощает тебя сам. Ты перестаёшь управлять — вообще теряешь любые рычаги управления, — ведомый незримым импульсом, диктующим твои действия и мысли. Между кем-то эфемерным, оплодотворяющим тебя выливающимися в строки словами, ты всего лишь тонкий, дрожащий проводник. И вот оно наступает — ты заканчиваешь, ещё какое-то время трясёшься пробираемой весь организм дрожью, пока нажимаешь заветное ’’опубликовать’’, пока листаешь страницы своей же работы, иногда вязнешь в своих же только что вылитых в свет, остывающих плодах. Слабость распространяется по тебе, изнеможение оплетает твоё тело. И тут же тебя окутывает волной вымученного облегчения, за которым следует какой-то внутренний упадок — сил, состояния, самого себя. По-началу тебя окрыляет, но потом ты чувствуешь, что работа вышла недостаточно... недостаточно. Стыдливое, порочное ощущение. Ты задаёшься вопросом, зачем вообще это делал, зачем потратил себя — где был ты, пока писал? Находился, потерянный, в состоянии какой-то анабиозной комы. Со временем и это чувство испаряется, и ты просто работу отпускаешь, как родитель своё детище в свет — хотя это, в сущности, одно и то же. Всё, что я пишу, все, о ком я пишу — мои дети. Мои мысли, тщетно варившиеся замкнутым циклом в голове, которых нужно было просто выпустить. Оказывается, просто выпустить. Неужели это действительно вышло из меня? Занимаясь самыми различными видами творчества всю свою жизнь — изобразительное искусство, музыка, монтирование, грим, фотография, видеография и съёмки, лепка, режиссура (моей первой любовью была и остаётся самореализация, а не человек) — я ещё ни в чём не испытывала подобного. Не было этой интимной в самом её уязвимом виде близости с материалом, со своим продолжением — граница между давно растворилась, ты не сотворил его, ты сам являлся им. Катарсис? Да, наверное. Всё чаще я склоняюсь к мысли, что это именно он. Древний и животный; то, о чём говорили греки — выброс того, что иначе гноилось бы внутри. Но за каждым катарсисом неизбежно следует опустошение. Пространство, только что бывшее заполненным до краёв, теперь гулко резонирует пустотой. Работа перестаёт принадлежать тебе, плавно перетекая в психику её случайных или нет читателей, вплетаясь в периферии их сознаний — иногда отравляя их и распространяя проказу; оплодотворяя тем, чем когда-то был беремен ты сам, — готовая в (не)произвольный момент синтезироваться и родиться во что-то иное, принять совершенно другую форму — или, наоборот, абортироваться в самом зародыше. Ты никогда не узнаешь, во что она превратилась. Это тоже нужно принять. Ты думаешь, на что вообще ушло твоё время, мысли, силы — зачем ты это сделал? — уверенный, что никогда больше не повторишь этого снова. Но пустота сделала тебя... чистым. Оставила место для чего-то нового. И это новое неизбежно приходит само — оно всегда тебя находит, — снова заполняя всё собой, теплящееся в тебе, терпеливо (порой не очень) ждущее своего часа. Ты начинаешь заново.