— Кажется, ты надеялся на другое, — Петрова смотрит на него с наигранной, мерзкой жалостью, что почти переламывает ему кости, — Прискорбно. Жаль, что ты, милый, не получил того, чего так хотел, — Маша ведёт пальцами по щетинистой щеке и улыбается, — Я тебя не люблю. И не любила. Ничего не изменилось, когда ты пришёл. Ничего не изменится, когда ты уйдёшь. Петрова смотрит, как он вскакивает с места и почти выбегает из комнаты. Слёзы нежданно вырываются наружу. Но отчего-то хорошо.

— Ты любишь меня? — Спрашивает Арсений, большим пальцем оставляя смазанный отпечаток крови на её щеке. — Нет, — Отвечает она бесцветно и очерствело, смотря прямо в глаза. Использует зрительный контакт в виде извращённой пытки, чтобы показать на что она способна. Арсений же это прерывать не осмеливается, только пальцы чуть—чуть дрожать начинают, потому что кожа её становилась всё холоднее и холоднее.

Она не была влюблена, она была им увлечена. Затянута, как в трясину. Потому что этот образ таинственного и загадочного действительно приковывал внимание не только на экране телевизора, но и в реальной жизни. Это было такой игрой, коей ей не хватало. Постановка в театре без сценария. Он был неким напоминанием ей о том самом чувстве лёгкого волнения, ломящего в груди перед показом спектакля, когда она тенью стояла за кулисами, сжимая небольшой краешек занавеса. Арсений тоже был тенью.

— Зачем тебе это нужно? Какая тебе с этого выгода? — склонила голову Гермиона, упирая руки в бока, выпытывающее всматриваясь в океан серых глаз, вызывая у блондина загадочную ухмылку. — скажем так.. это будет вкладом в твоё будущее, Грейнджер.