— Они были громкими, — говорила она, проводя пальцем по краю карты, — мать кричала громче всех, но я знала: если придет беда, они встанут стеной. Даже когда я ушла. Навсегда. Мне было четырнадцать. Просто закрыла дверь за собой и больше не вернулась. Там уже не было места для меня. А здесь, — она кивнула на стол, — здесь я сама выбираю, где стоять. Она замолчала. — А у тебя? Что было у тебя дома?

Я помню этот лагерь не по цифрам и не по сводкам. Я помню его по утреннему ветру, который тянулся сквозь колючую проволоку, как ленивый зверь, по запаху пыли, перемешанной с чем-то неуловимо сладковатым — не то сгоревшей тканью, не то волосами. Лагерь дышал, как живое существо: он вздыхал вместе с нами, когда прибывал новый эшелон, и замирал, когда приходилось наказывать за вялость. И в этом ритме, где шаг совпадал с окриком, а тишина — с выстрелом, я обретал не власть даже, нет, а ясность.

Время, не торопясь, шло, а дорогущие лилии, купленные у лучшего флориста в галактике, все также заставляют улыбаться.

О том, почему нельзя поднимать девушку на руки, если не делал зарядку.