«Кларисса» — в его приглушенном голосе шум волн и утреннее пение птиц, губы словно делают маленько «па», произнося имя сестры, как самое заветное таинство. Неторопливо и с чувством. Бархат его голоса мерещится везде: в гуле голосов прохожих, в стенах Института, в собственной комнате, стоит остаться наедине с собой. В конце концов, Клэри понимает, что он у нее в голове. И видит она его везде: в цепочке звезд на клинке Моргенштернов, в собственном отражении в зеркале, даже в Джейсе.

Если бы Шерил год назад сказали, что она влюбится в Саутсайдского Змея, то она бы рассмеялась, неприлично выругавшись в сторону глупца. Но судьба — жестокая штука, которая нередко преподносит нам в качестве желаемого то, от чего мы бежим.

Мы были лишены привычных отношений брата и сестры. Мы не росли в одном доме, не играли на заднем дворе, он не заступался за меня, а я не делилась с ним сладостями. Мы не были Лайтвудами с их вечной взаимовыручкой и самопожертвованием ради другого. Мы были детьми Валентина, которые никогда не знали друг друга.

Браки заключаются на небесах. Но что если это брак между теми людьми, которые никогда друг друга не видели и заочно не переваривают друг друга на дух? Навязанная Конклавом женитьба может круто изменить жизнь героев, но как именно?

Коннор Уолш привык к тому, что ему достается все самое лучшее. Он привык к роскоши, хорошей еде, регулярному сексу {желательно с разными партнершами} и даже к тому, что не высыпается по выходным, потому что нужно торчать у Эннализ дома и копаться в "чужом белье", чтобы выиграть чье-то дело. Коннор даже почти привык к тому, что по утрам субботы приходит в дом Киттинг вторым после Лорел Кастильо.