Кожу хочется содрать с себя заживо, выпустить наружу все органы, разбить череп, раздавить мозг в ничего, почувствовать, как всё разом теряет смысл. Он чувствует, чувствует как они ползают по его телу, разрывают ткань, оставляют намертвь прилипающую грязь, грех. - Ну же, дай мне тебе помочь.

Короче, план такой: Подружиться с Маратом и стать на него похожим, чтобы не было стыдно подойти и познакомиться с понравившимся Турбо. План, казалось-бы, идеальный. Что может пойти не так?

Проклятие, что переходило испокон веков и изводило один и тот же род. Море, тайные знания и сила. Звучит заманчиво? А какова плата за такие дары?

Марат теперь по уши был обязан комсомолу: за месть Колику, за спасение Андрея. И он выполнял все, что Коневич просил, брался за любую работу. Зато Андрей был на свободе. Зато на руках Марата не стало еще больше крови. Он только надеялся, что Васильев не влезет снова в группировку.

Почему-то подумал вдруг: Суворова тоже что-то съедало. Мучало, скалилось бездной за ребрами, мешая нормально жить. Что-то, от чего не отмыться никак, не удалить из себя. И оно росло, уничтожало, извращало все хорошее, что в нем было. Андрей здесь, в сущности, вообще не причем. Это даже к нему не относится, не связано, не имеет никакого значения. Это все равно больно.

Андрей сел 14-летним советским пацаном, вышел 18-летним чушпаном в совсем другой стране. В этом мире ему снова нужен проводник.

Охранник универа безмолвно смотрит на Андрея, тянущего за собой чью-то тушку. Андрей смотрит на охранника. Искра. Буря. Безумие. - Здрасьте. - Внезапно раздается могильный голос над ухом. - Мы к медсестре! Тащи дальше, - шипит парень уже Андрею. - Я Марат, кстати. А вот ты - лох обоссаный. // или AU, в которой Марат верит в судьбу, в карму, в любовь с первого взгляда и в то, что он когда-нибудь выспится. А Андрей верит в то, что рано или поздно сумеет придушить нерадивого одногруппника

Не знали, куда податься ни по отдельности, ни друг с другом. Улица встречала привычным холодом и знакомыми дворами, родители провожали обеспокоенным взглядом, но нигде не получалось остаться надолго, а тем более – осесть, почувствовав наконец свое место. Топтали асфальт беспризорниками этой жизни, вяло подумывая о больших планах в далекой, несбыточной перспективе.