«Мне нужен хозяин в доме, чтобы безжалостный с другими, но ласковый со мной. Надо будет – стану добиваться, если тебе важно, чтобы всё было как у людей. Год, два? Не побоюсь напрячься, — слова господина Чона – гром среди ясного неба: — Я даже не побоюсь тебя полюбить, если это так необходимо».

Чонгук не думает о том, к чему может привести такая беспечность и недальновидность, к чему может привести чужое желание оказаться на пьедестале, быть номером один в глазах людей. Однажды Тэхён, без сомнений, упадёт. Главное – чтобы рядом были те, кто поможет ему подняться.

Глаза... Глаза у этого болтливого красивые, такие голубые. Даже в темноте яркие, насыщенные, в них страшно смотреть. Прилипчивый, конечно, как клещ, но взгляд-то какой... Пронзительный. До костей. Он капитану напоминает море, оттого и страшно. Если честно, очень. Моря губят жизни. И люди, знаете ли, тоже так умеют.

Из чужих уст можно услышать, что сегодня вновь кто-то лишился руки из-за алмаза.

— Вы и романтик, и извращенец, — говорит Тэхён, оценив Чонгука взглядом. — Но больше второе.

Сильнее тьмы в твоих руках лишь моё сердце.

— Знаешь, почему Запад называют «Диким»?

Тэхён не интересовался футболом, но до сих пор носил потрёпанный брелок с чёрно-белым мячом на ключах от квартиры. Тэхён не любил кофе, но упрямо давился им каждое утро и отказывался начинать день без горькости на зубах. Тэхён не доверял Чонгуку, но продолжал рассыпаться на его простынях в надорванных вздохах. Тэхён ненавидел свою работу, но изо дня в день, смотря в зеркало, врал самому себе, что так правильно. — Хочешь расследовать это дело? Пытаешься очистить совесть таким образом?

Следующие сутки могут войти в историю человечества как самая глобальная катастрофа за последнее тысячелетие.

Конный спорт – это две жизни, тесно переплетающиеся в одну, и, если ипподром покидает один, спорт должен покинуть и второй. А Ким Тэхён упрямо настаивает дать им шанс.

— Теоретически мы могли бы плюнуть на всех и быть вместе. — Это в какой такой теории? — В моей. Не знаю, как её назвать. — Назови её "Теория большой глупости".

Он всего лишь хотел свободы, а в итоге развязал целую войну.

— Чем будешь расплачиваться за проигрыш? Телом, — чонгукова рука отрывается от капота и скользит по бедру омеги, останавливаясь возле паха, на что Тэхен слегка поджимает губы, сдерживая прокатившуюся по всему телу дрожь, — или тачкой?

«Из чего бы ни были сделаны наши души, его и моя - одно и то же... Если бы все остальное погибло, а он остался, я бы все еще продолжал существовать, но если бы все остальное осталось, а он был бы уничтожен, вселенная превратилась бы в могущественного незнакомца» —Эмили Бронте, Грозовой перевал.

— Задохнись.

— Мы с тобой не друзья. Запомни уже нахрен: не друзья. И никогда не будем.

— Бутылку бароло, куриный суп — три порции, порцию гриссини к ним, два салата пармиджано, и на десерт… простите, можно ещё раз? — Вас. — Меня, — утвердительно кивает Чонгук, а потом его осеняет, и он, встряхнув головой, переспрашивает: — Простите?.. — Больцано — яблочный пирог.

Он – шафер жениха на свадьбе дочери Юнги. Он – сын клиентки в очередном бракоразводном процессе. Он – тот, кто, чёрт подери, младше на целую жизнь. Он – человек без преград в голове и с трепетом в глазах. Ведь возраст – просто цифра, правда? В математике Чонгук не силён, но это утверждение безысходностью выжжено у него на сердце.

Мы слишком привязались друг к другу за три года, въелись, вгрызлись. Два организма стали единым целым, но каждый всё равно пытался поглотить другого. Этот симбиоз никогда не был чем-то однозначным, словно без взаимного пожирания он бы точно разрушился. И он разрушился.

Вокруг непривычная, просто идеалистическая тишина, только шелест пальмовых листьев и шум волн ласкают слух. Тэхён моет руки в океане, стоя по пояс в воде, и сглатывает горечь. И снова, и снова, и снова, яростно отмывая кожу от песка, грязи и крови. Раны щиплет от соли. Если это ад, то именно так он его себе и представлял.