Могильная земля хрустит под ногами, а голубые глаза сверкают в лунном свете, переливаясь ледяными осколками. Сердце истекает кровью, кожа бледнеет до трупного оттенка, губы синеют. Они хорошая пара. Они подходят друг другу. Лопата втыкается в землю, и его руки дрожат, пока по губам вниз стекает слюна. Он в сантиметре от того, кем горела душа все эти годы. Зачем ему София? Зачем ему кто-то еще?! Все эти годы он любил лишь его.

О волосах, глазах, прикосновениях, чувствительности и любви.

Владимир совершает еще две неудачные попытки "доебаться" (как это называет сам Чацкий) и встает ровно, вперив взгляд на свои испачканные в пыли кроссовки. — Ототрем, — утешает Александр, на что Ленский весело улыбается, вздернув плечи и свободенее расположившись в очереди.

Дышать становилось тяжелее, из груди доносился раздражающий свист. Поляна. Одинокая и усеянная снегом. Два стрелка разошлись и приготовились к осуществлению их жуткого самысла. Чацкий не мог позволить случиться несчастью. Хотелось защитить, спасти, совершить хоть что-то полезное в своей жизни.

— Я смотрю, тебя ни разу не танцевали...