Ночами Данте слышал голоса. Они рассказывали ему о птицах, о нищих мексиканских районах, о том, почему у собак всегда грустные глаза. А еще так до боли часто говорили об Ари. Рассказывали о его злобном характере, но доброй улыбке, о его вьющихся волосах и о том, что тот в свои гордые пятнадцать лет не умеет плавать.

Она знала, что он придёт. Он всегда приходил во время дождя, когда ей хотелось выть, лезть на стену и кричать от собственной ничтожности и одиночества. Руки были испещрены архипелагами мелких шрамов. Вид собственной крови успокаивал и алым доказательством подтверждал простую истину — она ещё жива. — Сколько нужно сделать порезов, чтобы ты пришёл пораньше? — сухо откликнулась Мейбл. — Достаточно одного, ты же знаешь.

Гермиона Грейнджер. Раньше её фамилия так легко выплёвывалась изо рта вместе с ядовитой интонацией. Она была грязнокровкой, позором, выродком. А сейчас выродком был я. Иронично, что сказать.

Женечка не помнил, когда в него влюбился. Помнил только, как больно ударилось о внутренности сердце, когда увидел его летящим головой вниз. Бесу такой пируэт вреда не нанёс. Да и как ещё он мог рассказать лучшему другу, что родом из ада?

Алинин поцелуй сработал спусковым крючком. Всё то, что жило в нём и просилось вырваться на свободу, наконец встретило открытую дверь. Её тело — величайший шедевр, и как истинный ценитель Александр губами, пальцами, всей кожей изучал экспонат.

А в сущности, в маленькой Иринке прекрасно было всё — от широченных ореховых глаз до милейшей привычки надувать губы во время разговора. Они от такой её особенности наливались сладкими клубниками, становясь алыми и особенно пухлыми — грызи, не хочу!

Я часто думала, как было бы лучше умереть в Алининой ситуации. Никогда не произносила это вслух. Но полагаю, что и она размышляла о том же. Алина увядала медленно — как сорванный цветок, который заботливо поставили в вазу. Каждый день у растения бы меняли воду, сыпали сахар, чтобы сохранить его свежесть подольше — да только вот всё равно он умирает. Он перестал быть живым в тот самый момент, когда его срезали.

Август припекал дни к асфальту. Но вечера от того становились ещё более желанными и контрастно прохладными. Морской ветер так и вовсе добивал лёгкие свежестью и свободой. Сейчас хмельной взгляд бродил по молодому профилю, выискивая причины для неприязни. И не находил — Федя определенно разрушил искомое уединение, но привнёс что-то неуловимо прекрасное. Что-то кроме бутылки вина.

Отсчитывая дни до окончания смены, он ощущал лишь леденящую тревогу — гарантирован им с Володей был только крошечный кусочек лета. Такой маленький и беспощадно короткий, что Юрке хотелось выть. Но и на это тратить секунды он не мог, а потому лишь прибавил шаг, почти бегом несясь к пролеску с тропинкой у речки.