Чертов мелкан из дома напротив ходил за Денисом хвостом, кажется, всю жизнь. Раздражал адски, а после просто взял и вырос, превратившись из пухлого мальчика в длинноногого, тонко-звонкого юношу. И Денис был вынужден признать: как ни крути, а в любовный трепет его повергает не Катюха с ее во всех смыслах выдающимися грудями, а как раз таки Пашка. Его голубые глазищи, копна светлых, вечно встрепанных волос и маленькие ягодицы, обтянутые ставшими маловатыми линялыми трениками.

Сначала казалось, что история с отпускным романом зацепила настолько сильно просто потому, что Мишель вдруг ощутил себя брошенкой, которым тупо попользовались. Но потом... потом, пришло осознание: задето не только и даже не столько самолюбие, сколько сердце. Пропади он пропадом — этот клятый омега со сладким запахом меда и орехов! Медок-то да, был хорош, а вот об орехи все зубы обломаешь!

Из-за приоткрытой двери так и несло густым ароматом разгоряченных альф, а в тот момент, когда Стив с ней поравнялся, до слуха еще и долетел слишком хорошо знакомый звук: громкий шлепок (будто бы ремнем вытянули по влажной коже). А уж последовавший за ним тихий глухой стон и вовсе ввинтился куда-то в самое нутро – туда, где было странное место, которое все определяли одинаково: «под ложечкой». Где она – эта самая ложечка – Стив понятия не имел, но точно знал: если уж под ней засосало, то всё.

Айрен отломил кусочек от плитки темного шоколада, и горький вкус любимого лакомства, легший на невеселые мысли, вновь напомнил о том самом бете — любителе нежных маленьких розочек. Он был Айрену интересен, очень интересен, но те самые цветы, что он и приходил покупать кому-то в подарок, явственно указывали: парень несвободен, а главное, в этой своей несвободе вполне счастлив.

Бриан пришел в себя в новогоднюю ночь — разве что не с боем часов на ратуше. И, наверно, это стало самым большим, самым невероятным подарком, который можно было бы получить от судьбы. Правда, оценить произошедшее верно мешал страх. И ведь пугало даже не то, что теперь точно не удалось бы защитить себя, если бы киллер решил добить чудом выжившего "клиента". Куда больше страшило другое — до конца жизни остаться беспомощным инвалидом, неподвижным, будто полено.