Жёлтые пёрышки. Красные туфли.

Скучный период постепенного знакомства Ленни с элементами пикантности в постели на радость Эдварду прошёл быстро и легко. С ремнём, плёткой и верёвками для фиксации мальчишка подружился запросто, а под подчинение был заточен изначально. Ленни наслаждался тем, что с ним так много играют, и нежился в своей бесправности, как другие люди могут нежиться в доверии, если им повезёт с партнёром. Эдварду даже не пришлось кропотливо трудиться над созданием иллюзии того, что Ленни может ему доверять – он доверял по умолчанию, как щенок хозяину. Скорее всего, его одноканальное мышление просто не было способно сгенерировать мысль о том, что человек, исполняющий все его заветные мечты, может быть плохим. Неужели его в детстве не пугали маньяками-педофилами, которые заманивают детишек конфетками? Хм, аргумент в пользу того, что он и сам своего рода маньяк. Хотелось бы верить, хотелось бы верить. Эдварду казалось занятным, что в отличие от типичных трусов, которые наглеют от доброты, но податливы к методам бихевиоризма, с Ленни довольно легко договариваться по-хорошему. Добрый, совершенно не гордый, но всё же несколько охуевший в своей расслабленности, будто никогда не сталкивался со злом. Или сталкивался, но всякий раз амортизировал его мгновенным признанием своей неправоты и трогательными искренними извинениями? По улыбающейся мордочке кулак не бьёт, ну да, ну да. Не будь Эдвард Эдвардом, мог бы и зауважать Ленни за эту особенность, но в такие игры он не играет, ибо не обязан. Подбешивает странностью – значит получит побольше бихевиоризма, это заводит больше. Чтобы не разрушать в одночасье расслабленность Ленни, но и не давать ему возможности осознаться, потеряв логику событий, Эдвард начал издалека и стал время от времени аккуратно выражать расстройство и фрустрацию, когда Ленни издавал лишние звуки. Нельзя было допускать того, чтобы у Ленни возник хоть зачаток мысли о том, что его обижают несправедливо – он должен был оставаться в своём блаженном неведении и по умолчанию считать неправым только себя. – Чего ты без настроения? – заискивает Ленни, замечая с каким лицом Эдвард курит после очередных крышесносных для самого Ленни потрахушек. Он на крючке. – Я понимаю, что в таких районах, как твой, – тянет Эдвард, – нормально слышать всякие крики и визги за стеной. Но мы живём в приличном месте. Здесь так не принято, здесь соседи уважают покой друг друга. – Прости, я снова нашумел? – Ленни ластится, даже не пытается оправдаться, хотя по факту сильно уменьшил громкость своих стонов с тех пор, как Эдвард впервые упрекнул его за них. – Твоя несдержанность ещё и сбивает меня, – Эдвард делает шаг назад, говорит тоном, вызывающим сочувствие, – Мне сложно концентрироваться на моём и твоём удовольствии, когда приходится думать о твоих звуках. – Хорошо, я буду стараться лучше, прости, пожалуйста, – Ленни немного расстроен, переживает, но не сердится, всё по плану, он будет стараться лучше. Параллельно с этой линией Эдвард стал повышать интенсивность болевых ощущений, которые Ленни сможет выдерживать без аффективных реакций. Этот процесс проходил просто великолепно – мозг Ленни выбрасывал огромные дозы эндорфинов в ответ на болевые стимулы, а его безоговорочное доверие к Эдварду и маленький объём общих знаний не позволяли ему тревожиться за своё здоровье. Помимо прочего, Эдвард под видом витаминок ежедневно кормил Ленни противовоспалительными и жаропонижающими препаратами, которые не давали ему фоново чувствовать себя хуже из-за борьбы организма с перманентным повреждением тканей. – Вытяни руку, – сказал Эдвард. Ленни протянул руку, и Эдвард щёлкнул плёткой по внутренней стороне мышцы ниже локтя. Почти никакой реакции, что неудивительно. Он повторил удар по тому же самому месту. Глаза заблестели азартом, уже что-то чувствует. Ещё раз туда же. Есть контакт, мимика отражает яркие ощущения. Ещё раз, ещё больше мимики, хочет заплакать, но держится. Пятый удар точно в то же место, и Ленни не сдерживает тихий стон, глаза уже влажные. Розоватый след на коже становится всё краснее и отчётливее. – Сможешь не убрать руку, если ударю ещё раз? – спрашивает Эдвард. – Не знаю, – растерянно улыбается Ленни, и его голос дрожит. – Выдержишь ещё три, дам тебе покурить, – Эдвард поддерживает старания Ленни. Ленни не курил, но иногда просил сигареты у Эдварда, а Эдвард ему отказывал, аргументируя это тем, что ему приятнее, чтоб парень был некурящим. Шестой щелчок плёткой. Ленни сильно сжимает зубы, чтобы не заорать – точно знает, что очень расстроит хозяина этим. Седьмой следует за шестым очень быстро, и Ленни всё же пропускает вскрик, хоть и негромкий. И тут же так сладко извиняется, что и недовольствовать не хочется – умничка, сам себя корит. Шмыгает носом, свободной рукой стирает слезу с подбородка. Эдвард смотрит Ленни в глаза и находит в его взгляде готовность к восьмому удару. Красивую азартную готовность, усиленную виной за превышение громкости и благодарностью за то, что Эдвард не закатил глаза и не скривил рот, как он обычно это делал. Эдвард сильно размахивается, но не ударяет. Ленни быстро и шумно дышит, смотрит с мольбой. Эдвард снова размахивается и бьёт сильнее, чем прежде, хотя и первые семь ударов не были игрушечными. Ленни напрягается так, что его грудная мышца аритмично дёргается, а плечо чуть не вывихивается. Но он не издаёт ни звука, если не считать того, что творится с его дыханием. – Ты справился, – хвалит его Эдвард. – Да, – сквозь слёзы радуется Ленни. Он рассматривает опухающую красную полоску на руке, гладит её пальцами как будто с гордостью. – Держи сигаретку, ты заслужил, – Эдвард протягивает ему уже подожжённую сигарету. – Спасибо, – Ленни закуривает и смотрит с до того трепетной благодарностью, что и бессердечный Эдвард искренне улыбается. – Как смотришь на то, чтобы я награждал тебя куревом за такого рода успехи, но взамен этого наказывал, когда ты меня разочаровываешь? – Эдвард предлагает это игривым голосом и даёт Ленни пепельницу. – Как наказывал? – Ленни недоумевает. – Как-нибудь, – улыбается Эдвард, – Как мне захочется. Ты же знаешь, что я не причиню тебе вреда. Но могу помучить, и по итогу ты будешь гордиться, что выдержал наказание, так же как сейчас гордишься, что выиграл в эту нашу игру. А я смогу избавляться от недовольства тобой и чувствовать больше нежности. Нам обоим это выгодно. – Ладно, – Ленни соглашается с неуверенностью, но видно, что к концепции наказания он относится с некоторым интересом – значит Эдвард выбрал верный момент и верный подход. Пока Ленни курит, Эдвард идёт на кухню и возвращается со стаканом гранатового сока, даёт его Ленни, который по какой-то нелепой причине прилип к стулу и будто бы забыл, что может передвигаться по комнате и сидеть на других поверхностях тоже. – Спасибо, – Ленни тушит окурок и пытается дотянуться пепельницей до стола. Эдвард забирает пепельницу, кладёт её на стол и дожидается, пока Ленни допьёт свой сок, потом забирает и стакан. – Пососи мой хуй, – говорит Эдвард и расстёгивает джинсы, под давлением которых его эрегированный член свернулся в полубублик. Счастливый Ленни освобождает член хозяина, приспуская джинсы и трусы, и тут же захватывает его целиком своим тёплым влажным ртом. Он сосёт с жадностью, нежностью и благодарностью – к этому делу у мальчишки врождённый талант, его не пришлось учить. Берёт же ещё откуда-то силы так страстно причмокивать – по идее, они все должны были потратиться на руку. До чего же он юный, совсем ещё подросток. Эдвард погружает член глубже в горло и забавляется тому, как Ленни задыхается, ведь его нос полон соплей. Кажется, он боится не асфиксии, а того, что сопля вылетит и будет неловко. Эдвард не добивается этого, ему неохота видеть сопли. Довольный тем, что член во рту снова ему подконтролен, Ленни принимается интенсивнее двигать горячим языком по эрогенным точкам. Эдвард отодвигает оргазм (хотя был готов к нему ещё в процессе игры с рукой), чтобы продлить себе приятные ощущения. Заодно демонстрирует Ленни, как выражать удовольствие лицом без звукового сопровождения. – Дай мне снова свою руку, – хрипит Эдвард. Ленни в растерянности поднимает пострадавшую руку, Эдвард хватает его за запястье, вынимает член изо рта и кончает на то самое место, куда пришлось восемь ударов плёткой. – Слижи, – говорит он Ленни, и Ленни с радостью слизывает, стремясь не пролить ничего на пол, – Вкусная ссадина? – Угу, – отвечает Ленни, – Солёненькая немного. – Всё, – говорит Эдвард, – Иди займись уборкой на кухне. Это и твой дом тоже, ты должен о нём заботиться. Ещё бы после таких слов Ленни не занялся уборкой с не меньшим энтузиазмом, чем всем предыдущим. – Возможно, я усну, – добавляет Эдвард, – Не греми там ничем.