Жёлтые пёрышки. Красные туфли.

Эдвард не просто так предложил Ленни сократить время его стояния на стуле. Самому ему никогда не становилось скучно наблюдать за проявлениями страданий Ленни в статике. Мальчик красиво терпел, красиво старался, красиво поддавался самообману, что ему не так уж и дискомфортно. И чем большего искусства Ленни достигал в последнем, тем интереснее Эдварду было следить за тем, где и как происходят микропрорывы в ткани этой иллюзии. Эрекция Ленни нужна была Эдварду, чтобы приятнее было эмпатизировать ему во время порки. Отчаяние и обида в их чистом виде, не приправленные возбуждением, не представляли собой ничего ценного – для таких результатов Эдварду достаточно было бы быть обычным хамом, как все. Почти все. Ленни справился со своим заданием быстрее, чем Эдвард рассчитывал. – О чём ты подумал? – усмехнулся Эдвард. – О твоей плётке, – ответил Ленни уже совсем другим, заниженным от похоти тембром, – И о твоей палке. И о том, как я смотрюсь в таком виде оттуда снизу. – Тогда слезай и принеси мне мою плётку, – настроение Ленни передалось Эдварду, он получил, что хотел. Ленни, пошатываясь, слез со стула и поспешил в комнату, как будто его попросили принести телефон или ещё что-то обыденное. Он вернулся с плёткой, и с такой же непосредственностью в движениях и мимике вручил её Эдварду. – Облокотись о стол, – сказал Эдвард, и Ленни сделал это, – Ноги шире, – он расставил их, – Если ты будешь их поднимать и повисать на столе, сползёт скатерть. Следи, чтобы не сползала. – Хорошо, – согласился Ленни и попытался устроиться поустойчивее. Эдвард не чувствовал в себе достаточно энергии, чтобы превращать очаровательные гладкие полушария Ленни в полосатый синяк быстро, но чувствовал достаточно злости, чтобы делать это интенсивно и качественно. Ему ужасно не нравилось то, что Ленни оказался идейным нищебродом. Это не вязалось с его внешностью. Такому идеальному красавчику полагалось бы быть поциничнее к еде и прочим благам, достающимся ему даром. – Ты ведь поэтому так стараешься, – злобно процедил Эдвард, приподняв голову беззвучно плачущего Ленни за волосы, – Не хочешь быть в долгу. Ленни издал невнятный звук, вероятно, означающий, что он не понимает суть претензии. Эдвард грубо опустил его голову обратно, слегка стукнув лицом об стол. Он нанёс очередной мощный удар по ягодице, а затем сразу такой же по икре, потому что нога Ленни стала подниматься. Ему нравилось, что Ленни придумал впиваться пальцами в ткань скатерти, чтобы не издавать звуков. Он сжимал её, гладил и тёр подушечками, как будто пытался подобрать нужное движение, которое выключит его боль. Нравилось, как он тут же поправлял скатерть, если она съезжала, оттого что ноги непроизвольно поднимались, хоть Ленни и неминуемо получал за это по икрам или ступням – смотря как высоко они поднимались. – Думаешь, кто-то скажет тебе: "Достаточно, можешь отдыхать?", – Эдварда немного понесло. Внезапно Ленни разрыдался в голос, и Эдвард понял, что его понесло слишком – мальчишка всё же не так глуп, он понял услышанное. Эдвард разозлился больше на себя за свою оплошность, чем на Ленни, но Ленни нарвался, и плётка пронеслась ураганом по его щеке и уху, после чего он почти притих. Эдварду хватило самоконтроля, чтобы целиться подальше от глаза, но затея всё равно была рискованной. Радость от того, что она вообще удалась, немного ослабила гнев Эдварда. Не странно, что пацан смог почувствовать моими чувствами, при полном-то контакте. От своих собственных никого так не накрывает, он точно почувствовал. Но понимать, что это было, ему не надо. Эдвард обещал высечь Ленни до крови, и ему было принципиально довести дело до конца, хоть уже и не хотелось. Хотелось взять его за загривок и выбросить за дверь, чтобы не нахватался этой заразы. Если ещё не поздно. Ещё серия ударов по одним и тем же точкам подряд, и вот Ленни уже специфично подрагивает от того, как щекотно стекают капельки крови из нескольких полосок рассечённой кожи. Эдвард плюхается на диван, отрешённо созерцает своё творение. Ленни пытается подняться, но Эдвард стегает его по спине. – Нет, лежи. Ленни снова растекается по столу, заодно поправляя скатерть. Эдвард нежно проводит кончиком плётки по его копчику, скользит вниз. Он знает, что Ленни щекотно. Это должно быть и приятно, и слишком раздражающе сейчас, пока неясно, можно уже расслабиться, или будет ещё продолжение процедуры. Эдвард раздвигает половинки и плюёт на поверхность ануса. Держит раздвинутыми, чтобы Ленни чувствовал, и как медленно стекает вниз слюна, и как давят пальцы на повреждённую мякоть. Рук не хватает, и Эдвард решает приласкать Ленни языком. Он не делал этого прежде, и Ленни замирает, забывает дышать. Но Эдварду быстро надоедает, и он отстраняется. Он встаёт и идёт за банкой перекиси и бумажными полотенцами. Ленни по-прежнему не шевелится. – Возможно, будет больно, – предупреждает Эдвард и ехидно посмеивается, – Соблюдай тишину. Эдвард щедро поливает пострадавшие ягодицы Ленни перекисью, и тот напрягается, но почти молчит. Потом он аккуратно промакивает их полотенцами от окрашенной кровью прозрачной пены. – Теперь вставай и иди ложись на диван. На кровать не ложись, испачкаешь. – Хорошо. Ленни встаёт, и на скатерти остаётся лужица спермы. Кажется, он даже не заметил, что оставил её. Можно было бы использовать это как повод для нового недовольства, но Эдвард не станет этого делать. Он не хочет, чтобы у Ленни возникал стыд именно по поводу его сексуальности. По всем остальным поводам – да, но в этом пусть будет свободен. Тут он слишком хорош.