Жёлтые пёрышки. Красные туфли.

– Тебе очень хуёво, да? – спросил Ленни, когда Рокко вернулся в комнату. – Пиздец как, – улыбнулся Рокко. Ленни понимал, что оправдываться точно-точно не стоит, и очень боялся, что Рокко скажет это вслух. Это нельзя сказать не обидно. – На сколько из десяти? – На девять. – А в чём эта оставшаяся одна девятая? Рокко опустился на диван и откинулся на спинку. – В том, что я не женщина, – до чего же Рокко мило улыбается, когда ему плохо, но он ищет силы в своей же нежности. – М? – Ленни улыбнулся в ответ. – Моя мать была хорошей. Я не ценил её, думал, все должны быть такими. Ну, что она нормальная, а остальные просто конченые. Поздно понял, что это конченые как бы нормальные, а моя была хорошей. И это она отличалась от них, а не они от неё. С тех пор, как её не стало, я встречал много хороших людей, но никто из них не может её заменить. И ты не можешь. А у тебя матери никогда и не было по большому счёту. И как бы не странно, что нужда в ней потянула тебя к Рут, а не ко мне. Я не должен ревновать тебя к человеку другого пола. – Похуй, должен или нет, – Ленни немного рассердился, – Если ревнуешь, то ревнуешь. – Если бы ревновал, было бы хуёво на десять из десяти, – Рокко тоже рассердился, – Думаю, это обида, а не ревность. Я слишком давно и слишком сильно хотел обняться с тобой. Как когда всю жизнь каждый месяц покупаешь по пачке лотерейных билетов, ничего не выигрываешь, но всё равно продолжаешь покупать, и вдруг выигрывает твой сосед, который купил билет первый раз. Дерьмище то ещё… Но если ты сейчас обнимешь меня специально, я снесу тебе челюсть, понял? – Зато мы поебались, – Ленни не был уверен, что это хороший аргумент. – Вот если бы я был верующим, думал бы, что это мне за это. Поучительно так, знаешь? Блядь, мерзость, – Рокко с отвращением скривился. – Что именно мерзость? – не понял Ленни, – Я? То, как мы поебались? То, что я обнял Рут? – Да нет, мерзость – врубать совесть в таком ключе. Когда сначала идёшь на риск, берёшь на себя полную ответственность за сам риск, за его последствия, за то, что поступаешь как бы плохо, но согласен с этим дальше жить. А потом случается что-то плохое, не связанное напрямую, но косвенно связанное, и ты вдруг сразу превращаешься в стыдливого первоклашку. "А вдруг мне это за это? А давайте я попрошу прощения, скажу, что больше так не буду, а вы заберёте у меня ответственность за мой выбор вместе со всей моей волей, – Рокко перешёл на крик, громкий и красивый, и, кажется, он никогда ещё так не кричал, – Со всей моей, на хуй, блядь, личностью, со свободой, блядь, всех моих дальнейших выборов, чтобы я под вас подстроился и больше никогда не был собой?!". – Прости, я не понял нихуя, – Ленни растерялся. – Я в первом классе книгу из библиотеки спиздил. Про трупы. – Про трупы? – Ленни приподнял одну бровь. – Ну, нет, атлас по анатомии, но мне казалось, что эти люди в разрезе – это всё трупы. И мне было интересно. – И что? – И в этот же день мой портфель из окна выбросил один хуй. А в нём было варенье. – Бля, Рокко, – Ленни расхохотался, – Трупы, варенье в портфеле, что? Это я ещё больной после этого? – Мама дала мне банку варенья, чтобы я отдал девочке, у которой брата машина сбила. – Чем… – Ленни истерически ухахатывался и ничего не мог с этим поделать, – Чем бы им помогло варенье? – он пропищал эту фразу. – Я пытаюсь грустную историю рассказать, – Рокко тоже засмеялся, – Что ты вечно ржёшь надо мной? – Да уж, много трупов и варенье! – Брат не умер. – Это меняет дело. – У них только бабушка была, и так нихуя нет, ещё и брата надо лечить. Ну, все помогали, чем могли, – Рокко прерывался на приступы смеха, он заразился от Ленни, – У нас тоже нихуя не было, так хоть варенье. Короче. Этот пидарас, я не помню, как его звали, одноклассник-гондон, недолюбливал меня. Он выкинул мой портфель в окно. А там варенье. Оно залило мне все тетрадки и учебники, и эту книгу про трупы тоже. Я отмывал их под краном, они все сморщились, но хоть не слиплись. – Трупы? – Ленни всё ещё было смешно. – Блядь, да, – Рокко хихикнул, – И я ещё порезался осколком банки, когда доставал это всё. И тут я подумал, что вдруг мне это за то, что я книгу украл? Посоветовался с мамой, а она что может сказать? Не скажет же, что всё нормально, воруй книги спокойно, это никак не связано. Подкрепила мои опасения, мол, эффект бумеранга, такое бывает. А я всегда был очень серьёзным. И к этому делу тоже серьёзно подошёл. Пошёл вернул книгу, признался, извинился. Библиотекарша, конечно, обхуесосила меня, что книга сморщенная. Ну, я объяснил ей ситуацию, она всё равно ничего хорошего не сказала, и я больше в библиотеку не ходил, пока она не уволилась. Потом в конце года пришлось новой объяснять, почему учебники сморщенные сдаю. – А с пидарасом что? – Он тоже в больницу попал. Не из-за меня, по своему долбоёбству. Но я не принёс ему варенья. – А тем несчастным что-то другое принёс? – Тоже нет. – Так и в чём корень этой истории? – Корень истории в том… Корень истории? Так говорят? Окей, корень в том, что книгу можно было не возвращать. Жанет можно было выгнать нахуй. И тебя я правильно выебал. – Типа не обязательно быть хорошим? – Да. – Так я так всегда и говорил. – Следует ли из этого, что я могу позволить себе избить тебя за то, что ты обнял Рут? – Думаю, да. – Даже учитывая твой бэкграунд? – Особенно учитывая мой бэкграунд. – Почему особенно? – Потому что я не боюсь этого, столько лет пытаюсь объяснить. Мне может понравиться. С сексом мне сложнее, потому что мне стыдно, что меня изнасиловали. А бить меня можно. И за то, что Эдвард бил меня, мне не стыдно. Только за изнасилование, – Ленни решил поесть креветок, ему больше нравилось говорить на нервирующие его темы с набитым ртом, – Потому что этим Эдвард показал мне, что я ему больше не нужен. А я ничего плохого ему не сделал. Я вообще ничем это не заслужил. – Со мной ты триггернулся на ненужность или тебе от самого физического контакта было так неприятно? – Я триггернулся на ненужность Эдварду. И маме заодно. Но не тебе. Всё, что ты говоришь и делаешь, доказывает мне обратное. – Я стараюсь, – грустно улыбнулся Рокко, – Но мне порой кажется, что я не нужен тебе. – Ты охуел? – Ленни был возмущён. – Я задумываюсь о том, что если какой-нибудь новый Эдвард сойдёт с ума от твоей внешности, я не смогу конкурировать с ним. – Ты охуел, Рокко?! Я сейчас закидаю тебя осьминогами, они не очень вкусные. – Не надо, я только помылся, а ещё нам придётся как-то выводить рыбный запах с поверхностей. – Ладно. Но ты охуел. – Я знаю, что ты предан мне. Но я не чувствую твоей любви. – Пиздец, – Ленни обиделся, – Иди на хуй. – Да, только это я и слышу от тебя в той или иной форме. – Я обещал тебе выпилиться, если ты умрёшь. Разве это не подразумевает, что я вообще никуда не денусь, пока ты жив? Ты тоже мне это обещал, и я спокоен, я верю тебе. Мой бэкграунд, который ты так ненавидишь – одно сплошное доказательство, что со мной можно делать что угодно, и я не съебусь. – А если я обижу тебя так, что ты меня не простишь? – Ты уже это сделал. – Чем? Тем, что выебал? – Нет, тем, что тусил со своей сраной Жанет, пока я сходил с ума от страха, что с тобой что-то случилось. – Ты всё-таки не простил? – Нет, и никогда не прощу. Но и не съебусь. – Ты бессердечная скотина, Ленни. – Неправда, я всегда переживаю за тебя. – И ворчишь, что я всё делаю не так. – Это часть переживания за тебя. – Попробуй что-то другое для разнообразия. – Что? – Закинь на меня ещё раз эту свою ногу, когда пойдём спать. – Договорились, – Ленни усмехнулся, потому что ожидал каких-то неприятных требований, не соответствующих его натуре.