Жёлтые пёрышки. Красные туфли.

Противовоспалительные "витаминки" хорошо справлялись со своей задачей, и Ленни быстро пришёл в норму после кровавого наказания. Пока раны Ленни затягивались, Эдвард был ласков с ним и уделял внимание упрочнению его веры в то, что он любим и критически необходим. Надо было устранить последствия непредвиденного конфликта из-за отношения Ленни к еде и всего того, что Эдвард понял о нём. Ленни верил ему и так, а вот в душе Эдварда зародилось презрение к Ленни, основанное на стыде перед самим собой. Эдвард осознавал, что стыдится того, что Ленни запросто справляется с тем, с чем когда-то не удалось справиться ему самому – не меняться под давлением. Иногда его накрывало непривычной волной теплоты, которая сопровождалась странными мыслями о том, что можно было бы постепенно свести на нет процесс поиска пределов Ленни и просто жить с ним, просто брать и отдавать, как это делают обычные люди. Можно было бы сделать его своим наследником и обучить всему, что умел сам. И тут же следом приходила ненависть такой силы, что темнело в глазах – Ленни не такой, как Эдвард, не такой, каким его научили быть, каким его заставили быть. Ему нельзя оставлять ничего, потому что Эдварду бы не оставили ничего, если бы он был как Ленни. Ненависть защищала Эдварда от того, чтобы разрушиться, признав, что он продался. Продался отцу за наследство. Признав, что его богатства – пыль на ступнях Ленни, который сбежал бы из богатого дома за каким-нибудь подсвечивающимся мужиком с такой же лёгкостью, как из своего, где ему не было места. Зависть к внутренней свободе Ленни, к его безразличию ко всему тому, каким ему надо быть с точки зрения общества, к его открытости собственным желаниям и готовности играюче рисковать ради них всем, заставляла Эдварда быть его непримиримым врагом. Этому клоуну даже никогда не приходилось скрывать свою гомосексуальность – он не заслужил права быть с мужчиной. Пусть он платит за это сейчас, пусть платит за всех, если лох. Эдвард претворил в жизнь свою идею с палкой у входной двери, и она оправдала его ожидания. Ленни стал сильно тревожнее – он действительно проводил часы отсутствия Эдварда в полнейшей тишине, чтобы не пропустить звук открывания двери, потому что Эдвард всегда возвращался в разное время. Приятным бонусом это усилило его страх перед соседями, который Эдвард изначально привил ему и потом неоднократно подкреплял элементами гипноза. Ленни так искренне верил, что Эдварду важно срывать на нём злость на рабочие проблемы этой палкой, что воспринимал процесс как служение. Эдварду нравилось ловить в его взгляде моменты особой одухотворённости во время этих почти ежедневных избиений – наивный мальчик думает, что помогает любимому избавиться от гнетущего негатива, ну разве не очаровательно? Однажды в задорном настроении Эдвард по пути домой придумал, как поглумиться над тем, что Ленни боится соседей, а заодно усилить этот страх. – Молодец, что встречаешь, – язвительно сказал Эдвард, – Но палка на сегодня отменяется. – Почему? – удивился Ленни. – Потому что сегодня я недоволен тобой, а не партнёрами. – Что я сделал? – Ленни прелестно пугался, когда гнев Эдварда был для него неожиданностью. – Ко мне подошёл сосед снизу и спросил, всё ли у нас в порядке. Не догадываешься, почему он это спросил? – Я вроде не шумел, – начал оправдываться Ленни, – Я не делаю ничего шумного, когда тебя нет дома, разве что смываю в туалете. – Значит, ходить в туалет, пока меня нет, тебе больше нельзя, – Эдвард подыграл тому, что Ленни сам себя подставил. – Хорошо, – это грустное смирение и оторопь всегда ему к лицу. – Но из-за звука слива он бы не задал такой вопрос, как думаешь? Ленни ещё больше испугался. Эдвард помолчал немного, чтобы поднять градус напряжения. – Он сказал, что время от времени слышит жалобные звуки, будто кого-то мучают. – И что ты ответил?.. – Не твоё дело, что я ответил, – Эдвард изобразил ярость, – Я решил проблему. Но ты создашь её снова, потому что ты безнадёжный дебил. – Но я же почти… – Закрой рот. Если кто-то узнает, чем мы занимаемся, тебя могут у меня забрать. – Прости, пожалуйста, я не подумал об этом… Эдвард отправил Ленни в комнату и приказал раздеться, что тот и сделал. – Встань сюда. Подними руки. Он взял плётку и сильно хлестнул Ленни в область подмышки. Ленни, конечно, инстинктивно опустил руку. – Подними, – сказал Эдвард ледяным тоном, – Не смей опускать. Ленни вернул руку в прежнее положение. Эдвард ударил снова в то же место, и Ленни не только опустил руку, но и застонал. – Кажется, ты не отдаёшь себе отчёт в том, что происходит, – Эдвард отошёл на шаг и придал тону серьёзности и усталости. – Прости, я больше не буду, – Ленни пытался отдышаться. – Шутки кончились, – сказал Эдвард, – У тебя последний шанс показать мне, что ты способен подчиняться, терпеть и соблюдать абсолютную тишину. Я надеюсь, что ты способен. – Что, если я не смогу?.. – естественно, Ленни был сильно напуган. – Я найду тебе замену, – сказал Эдвард после паузы, – Кого-то, кто сможет. Красивых мальчиков много. Мне нужен не только красивый, но и способный. – Не надо, я смогу, конечно смогу, – это Эдвард и хотел услышать. Он ударил его снова, уже с другой стороны. Ленни пошатнулся, но крепко сцепил руки, чтобы удержать их наверху, и только дышал, но не издавал других звуков. Эдвард обрабатывал его бока от подмышек до талии, выбирая по большей части разные точки для ударов и останавливаясь на одних и тех же лишь иногда, чтобы это было неожиданно. Ленни молчал, но извивался, из его глаз текли слёзы, и это было потрясающе красивым зрелищем. Эдвард прекрасно знал, что в подмышки бить нельзя, но он также знал и как избавиться от трупа Ленни без лишних хлопот, если риск не оправдается. Но риск оправдался, и к нему пришла новая восхитительная идея – попробовать плётку на внутренних сторонах бёдер Ленни. Слишком невыносимо вкусно было иметь дело с участками его тела, где кожа такая нежная и чувствительная. Но это он оставит на потом. Эдвард вновь добился появления ран, хотя такого плана у него не было – был план хорошо развлечься и хорошо напрячь притягательного и с недавних пор непреодолимо ненавистного подопечного. И если желание развлечься он удовлетворил, то ненависть никуда не делась. Эдварду не хотелось хвалить Ленни за достижение и не хотелось заботиться о его повреждённой коже. Хотелось кончить. – Встань к стене. Нагнись и обопрись руками. Когда Ленни сделал это, Эдвард неторопливо вставил в него член, кончил буквально сразу и неторопливо вытащил. – Так и стой, – добавил Эдвард. – Сколько? – обречённо спросил Ленни. – Два часа. – За что?.. – Не "за что", а "для чего". Надеюсь, ты поймёшь, что не надо создавать проблем, – он специально говорил это немного печально, будто предпочёл бы не принимать таких мер. – Я уже понял, – жалобно сказал Ленни. – Три часа, – отрезал Эдвард. – Не надо… – Хочешь четыре? – Нет… – Тогда закрой рот. – Эдвард, зачем ты так со мной?.. – Хочешь четыре?! – Эдвард прикрикнул. Ленни испугался и заткнулся. Потом Эдвард, конечно, вернёт ему комфорт, в деталях расскажет, как он расстроился при мысли о том, что их необычные отношения могут стать достоянием общественности, что если о Ленни забеспокоится служба защиты жертв семейного насилия, их разлучат, и он никак не докажет, что сам хотел чего-то особенного. В подобную чушь Ленни охотно верил, даже если Эдвард нарочно допускал логические ошибки, рассказывая свои сказки – ведь она звучала как гарантия его нужности. А стоило Эдварду лишь тонко намекнуть, что Ленни принадлежит ему полностью, и никто другой никогда не отнимет его у него, как бедняжка тут же делал бездонные круглые глаза и терял какую бы то ни было способность сопоставлять факты. Он осознавал себя вещью Эдварда, и ему это нравилось. Оставалось только поддерживать иллюзию того, что эта "вещь" очень-очень ценная и очень-очень личная. Эдвард отправился ужинать один. Он принёс бы Ленни немного еды в ладони или бросил бы на пол, чтобы тот нагнулся и поел, но раз такой принципиальный, пусть остаётся голодным. После ужина он вернулся в комнату, прилёг на кровать и включил телевизор. Вёл себя так, словно Ленни вообще не было. Примерно через полтора часа выключил телевизор и свет, притворился, что ложится спать. Он слушал, как Ленни дышит, и ждал, когда что-нибудь скажет. Не решается. Ну, ещё бы. – Эдвард… – наконец-то. – Что? – Сколько ещё времени? – Есть ещё. – А можно как-нибудь сократить? – Можно продлить. – А как я пойму, что уже всё, если ты уснёшь? – Я смотрю, вместо того чтобы вернуть моё расположение, ты решил разочаровать меня окончательно, – он сделал страшную паузу, – За недоверие я накажу тебя позже. Когда ты забудешь об этом разговоре. Обещаю, тебе не понравится. – Мне и сейчас не нравится, – Ленни произнёс это совсем уж жалобно, – Отпусти меня хотя бы в туалет, умоляю… Какой же он наивный! Неужели так никогда и не догадается, что во мне нет ни капли нежности, которую он всё пытается выслужить? Пятилетний бы уже понял, что над ним просто издеваются, и озлобился. Ладно, у многих детей бывают такие баги, но ему, блядь, 19! Ты можешь просто уйти, идиот. Нет? Может быть, он действительно рассчитывает на наследство? Это хотя бы объяснимо. Заработок тяжёлый, зато результат оправдает усилия. Дурачок. Если бы я и хотел оставить тебе хоть что-то, я сделал бы так, чтоб ты не смог этому радоваться. Никогда. – Я не могу больше, – чуть не плачет Ленни, – Правда, не могу. Эдвард промолчал. Он повернулся на другой бок и стал ждать. Всё-таки дождался звука порционно льющейся на пол мочи и тихих всхлипываний. Если бы он и теперь проигнорировал Ленни, тот бы здорово помучился от страха и неопределённости, но жалко паркет – впитается, чем потом выводить? Он встал и включил свет. Глупый Ленни продолжал на что-то надеяться, и даже после такого фиаско остался стоять в той позе, в какой было сказано. На его ляжке красиво блестела вытекшая сперма Эдварда. Тоже несанкционированно вытекшая, ну да ладно – скучно цепляться вообще ко всему. Можно будет в другой раз наказать за такое какой-нибудь болезненной клизмой, но в контексте игрищ. Сейчас была важна последовательность в пьесе про разочарование. Надо было отыграть гнев, чтобы потом преподнести его как обиду. Эдвард схватил Ленни за волосы и швырнул на пол, прямо в лужу мочи. Потом ударил ногой в бок. Ленни не ожидал этого удара, а потому взвыл довольно громко, так как Эдвард попал в свежую гематому от плётки. – Сука, – Эдвард закатил глаза и сделал несколько драматичных шагов в центр комнаты, – Знаешь, что? Иди возьми тряпку, вымой здесь всё, сходи в душ, обработай раны и не подходи ко мне в ближайшую неделю. Ни с чем ко мне не обращайся. Эдвард хотел бы заснять на камеру лицо Ленни в этот момент, жаль, что это было неуместно. Такого отчаяния он ещё не видел, а оно было прекрасно. Мальчика отлучили, но всё же не прогнали. И он понимает, что любая попытка защитить себя может кончиться тем, что прогонят. Готов смириться и с этим, тварь? Не готов, правда? О, тебе придётся. Давай, торгуйся. Три, два… – Хочешь, я простою до утра? – хоть бы раз отошёл от сценария, – И весь следующий день? А хочешь, высеки меня ещё раз прямо сюда же? – он провёл рукой по ранам и ссадинам от подмышки и ниже. – Нет, не хочу, мне неинтересно. Это ведь для меня как заниматься любовью с тобой. А я не девочка-подросток, чтобы заниматься любовью с теми, кого не хочу, лишь бы подружки не смеялись, что девственница. Так что на неделю ты свободен от всех своих обязанностей. Спать будешь на диване, есть тоже будешь один. И если у тебя есть хоть немного мозгов, и наши отношения для тебя чего-то стоят, ты не произнесёшь ни слова в этот период. Одно слово – и я выставлю тебя за дверь. Кивни, если понял. Ленни закивал. Его взгляд в этот момент был поистине страшным. Люди с таким взглядом способны на всё. Что ты сделаешь, Ленни? Сможешь поднять дубовый столик и разнесёшь тут всё? Прыгнешь в окно? Попытаешься выбросить меня в окно? Нет, ты поживёшь недельку как немой и чужой, а потом будешь счастлив любой пытке.