Choosing you

«Путешествия лишают тебя дара речи, а потом превращают в лучшего рассказчика» – Ибн Баттута. Париж стряхивал с себя последние остатки сна, солнце уже взошло, сияя еще не полным ровным блеском, но как-то робко, по-девичьи. Тэхён и Чонгук в благодатном безмолвии стояли на балконе в обнимку, и боязливое щебетание птиц на ветках с буйно разросшейся листвой наполняло сердца горько-сладкой истомой. – Тэ, – осмелился нарушить тишину Чонгук, заглядывая в глаза напротив, стремясь отыскать в них ответ на немой вопрос, – все, что произошло между нами, похоже на наваждение. Я рискую прозвучать тривиально, но никогда еще я не чувствовал себя таким счастливым, – Чонгук ощутил, как с этими словами вспыхивают мочки его ушей. – Чонгук-и, – Тэхён коснулся его щеки, – ты очень впечатлительный, и это очаровательно. Ты чувствуешь тонко, это видно. Я редко встречаю подобных людей. Однажды из-под твоего пера выйдет нечто поистине изумительное. Знаешь почему? Потому что твоей рукой будут водить твои сильные чувства. Чонгук смотрел на говорящего в благоговейном трепете, так, словно из всех ныне живущих на Земле остался лишь он один. – Мне будет не хватать тебя, – Чонгук мертвой хваткой вцепился в рукава чужой полурасстегнутой рубашки, его дыхание тяжелело, краски в глазах тускнели. – Я могу сказать то же самое, – Тэхён крепче прижал Чонгука к груди. – Можем ли мы попробовать поддерживать связь на расстоянии? – Это сложно, – усомнился Тэхён, и сердце Чонгука упало. Чья-то незримая рука тяжело надавила ему на грудную клетку, в область солнечного сплетения, подобралась к горлу и стянула его, перекрывая доступ к кислороду. – Но я не хочу забывать свою Белоснежку, – Тэхён заставил Чонгука взглянуть на себя, приподняв за подбородок, оглаживая его большим пальцем, – твои губы – это пропуск в рай, – на выдохе произнес Тэхён, склоняясь, чтобы вкусить от сладости этих губ. Губ, которые вскружили ему голову, точно он все еще несмышленый мальчишка, а не двадцатисемилетний будущий преподаватель в солидном французском университете. Во время этого поцелуя, размеренного и плавного, осознания, одно за другим, будто волны прилива, набегали на разум Чонгука. Что если все, чего он когда-либо жаждал всей душой, состояло в том, чтобы любить и быть любимым в ответ; дарить и принимать любовь? Эта утраченная способность в присутствии Тэхёна пробуждалась к жизни, обескураживая – внутри таилось столько нерастраченной любви, что, казалось, хватит на грядущие века. И когда Тэхён целовал его, до головокружения нежно, Чонгук догадывался, что в нем тоже сокрыты целые залежи любви, эта золотоносная жила, о чем он, быть может, вовсе не подозревает. ... Всю дорогу до аэропорта Чонгук не выпускал вложенную в его ладонь руку Тэхёна. Чонгук каким-то парадоксальным образом успел на свой рейс, хотя они выпорхнули из квартиры в последнюю минуту. Сначала они до неприличия долго целовались на балконе, так что Чонгук чуть не обрушился с шестого этажа, когда Тэхён от избытка чувств навалился на него, прижав к невысокой решетке. После такого притока адреналина в кровь оба образумились, и Чонгук вспомнил, что ему нужно распределить купленную одежду из пакетов в чемодан. Покамест он укладывал вещи, Тэхён рыскал по всей комнате в поисках чего-то, и Чонгук уповал на то, чтобы ему в голову не взбрело что-нибудь эдакое. Из памяти еще не улетучился эпизод с резинкой, но Чонгук даже не подозревал, что ему сказочно повезло, потому что в последний раз Эжени забыла всего-навсего резинку. Еще раньше она оставила вишневого цвета тинт, который потом забрала, и Чонгук должен бы воздать хвалу небесам за такую хронологию событий. – Нашел! – воскликнул Тэхён, и Чонгук с опаской развернул голову в его сторону. На его счастье, Тэхён держал в руке какой-то лист бумаги, придирчиво разглядывая рисунок, скрытый от глаз Чонгука. Тэхён приземлился рядом с ним на пол, солнечно улыбаясь. – Я нарисовал это на работе, на третий день нашего знакомства. Это ты, – Тэхён передал Чонгуку лист, подпирая подбородок ладонью. Реакция младшего не заставила себя долго ждать – его бровь скептически поползла вверх, однако в глазах заискрились смешинки. На рисунке, выполненном карандашом, красовался миловидный пушистый кролик, а ниже – он же, но его ушки были опущены на глаза, к которым были поднесены передние лапки. По задумке, это символизировало высшую степень смущения. Надпись в углу на двух языках гласила: «Кролику от Тигра». – Только попробуй сказать, что тебе не нравится. Я употребил на это все свои скудные навыки рисования! – по-детски насупился Тэхён. Чонгук прыснул в кулак. – Мне нравится, Тэхён-и, – заверил Кролик и клюнул своего хищника в щеку, – но почему тигр? – Это мое тотемное животное, – отозвался Тэхён, пожимая плечами. После того как все было готово, Тэхён оказался не готов отпустить Чонгука без финального аккорда, то есть прощального поцелуя. То, что проделывал Тэхён своим языком, напрочь лишало Чонгука твердой почвы под ногами – он как никогда был близок к падению. Если поцелуй – это искусство, Чонгук, положа руку на сердце, мог утверждать, что Тэхён достиг в нем сияющих вершин мастерства. – Тэ, пожалуйста... не забывай меня, – прошептал Чонгук, глотая воздух. После столь невероятного поцелуя он мог поклясться, что в его легких не осталось ни капли кислорода. – Обещаю. Я обещаю. *** Хосок и Чимин нагрянули в квартиру Чонгука вечером следующего дня. Как водится, не с пустыми руками, хотя Чонгук настрого запретил им разоряться на всякую снедь, но когда такое было, чтобы они к нему прислушивались. При виде друзей Чонгук наконец-то принял ту на первый взгляд очевидную данность, что он дома. Весь вчерашний день после перелета его разум и тело находились в упрямом отрицании, и Чонгук то и дело ловил себя на том, что катастрофически скучает по Тэхёну. Чонгуку следовало бы приучить себя к тому, что Тэхёна не будет поблизости еще бог весть сколько, но сама эта мысль выглядела противоестественной. С другой стороны, у него не оставалось иного выбора. Благо, что Чонгуку довелось повстречать Тэхёна в век развитых технологий, а не раньше. Ведь может статься, что и он, Чонгук, путешествует во времени, с той только разницей, что ему куда тяжелее поверить в это, нежели Тэхёну. Как бы то ни было, эта гипотеза нашла в душе Чонгука живой отклик; он должен был что-то сделать с ней, подвергнуть ее обработке, осмыслить как писатель. После теплых приветствий и объятий, друзья с комфортом расположились на мягком паласе, подогнув под себя ноги. Само собой, Хосок и Чимин первым делом принялись допытываться подробностей предпринятого Чонгуком вояжа. Тот с азартом рассказывал о том, что занимательного приключилось с ним во всех городах, где он побывал, умалчивая, однако, о главном. – А как в Париже? Ты вообще в курсе, что мы тут успели тебя похоронить, когда ты целую вечность не отвечал на сообщения и звонки? – негодовал Чимин, в сотый раз запуская руку в упаковку с чипсами. – В Париже, наверное, так романтично! – мечтательно заулыбался Хосок. – А ну, выкладывай, что это за нахально красивый субъект засветился с тобой на фотографиях? – вставил Хосок, которому всегда до всего было дело. Его хлебом не корми, дай только выведать, кто с кем, когда, зачем и почему. Чонгук стушевался. – Париж? Он... красивый, – уклонялся парень от прямого ответа. Его доселе обширный лексикон был исчерпан. О боги, он больше не сможет сочинить ни строчки, если и дальше продолжит по уши влюбляться в Тэхёна. – Я был в Лувре. – Неужели? Я скорее могу вообразить тебя на концерте симфонического оркестра. Решил раз в жизни прикоснуться к прекрасному? – не унимался Хосок. Все было так. Чонгук прикасался к прекрасному, и прекрасное касалось его. – Что-то вроде того. Я встретил там Тэхёна. Того парня, с которым я на фотографиях. Мы... превосходно провели время, – Чонгук осёкся, чувствуя, как воспоминания захлестывают его, создают путаницу в мыслях, смешивают слова, так что нельзя отделить одно от другого. – Я думаю, я влюбился в него, – молниеносно выпалил Чонгук, не зная, куда спрятать глаза от нахлынувшего вдруг смущения. За этим последовала короткая зловещая пауза. Первым оклемался Чимин. – Как ты пришел к такому выводу за столь короткий промежуток времени? – Чимин придал интонации больше весомости и деловито выпрямил спину, отставив чипсы на столик. Все эти жесты являлись предвестником того, что Чонгуку намерены учинить «разбор полетов». Ему было это хорошо известно. Но на сей раз он был во всеоружии. – Мне кажется, я знаю наперед все то, что ты собираешься сказать. Но не ты ли учил меня доверять своим эмоциям? Это твоя заслуга, хён. И знаете, – продолжал Чонгук, адресуясь к обоим, – тогда, рядом с Тэхёном, я почувствовал, что это правильно – довериться им. Конечно, я не в ответе за него и плохо представляю, что это за вещь – отношения на расстоянии. Но одно я знаю наверняка – я могу доверять себе. Хосок едва не пустил слезу, а Чимин, затолкав подальше внутреннего психолога, с гордостью взирал на своего просветленного друга. – Старина! Тебя же словно подменили! У тебя улыбка совсем с лица не сходит. Я уже давно не видел тебя таким... ободренным, что ли, – ликовал Хосок, подаваясь вперед с заговорщическим видом. – А теперь расскажи нам, ты уже был с ним в постели? Чимин пронзил оратора испепеляющим взглядом, а Чонгук, встав, рухнул на диван, поднося подушку к пунцовым щекам. – Д-да, – пробубнил он с подушкой на лице. Его неискоренимая стыдливость не позволяла ему распространяться на столь щекотливые темы, выдерживая прямой зрительный контакт. – Должен сознаться, это было... божественно, – одно воспоминание об этом опыте, и целые стаи мурашек забегали вдоль спины Чонгука. Хосок вскочил с места. – А я всегда утверждал и буду утверждать, что качественный секс – залог отличного настроения. То-то я смотрю, ты цветешь, как майская роза. Мне ли не знать всего этого, – сентенциозно разорялся Хосок, гоголем расхаживая по комнате. К слову, наряду с психологическим, он получил сексологическое образование, что давало ему основание делать подобного рода заявления. Чонгук отнял подушку от лица и, прицелившись, метнул ее аккурат в лоб мудреца, и все трое разразились безудержным смехом. После этого инцидента они почти до полуночи разглагольствовали о всякой всячине, пока, наконец, не расстались, договорившись увидеться завтра. Оставшись один, Чонгук, озираясь по сторонам, искал телефон, но нигде не мог его обнаружить. Само по себе у него входило в привычку игнорировать устройство, пока он коротал свой досуг с кем-то. Раньше Чонгук не замечал за собой ничего подобного. С меньшим присутствием телефона в его жизни освобождалось больше пространства для самой жизни. Тем не менее, он хотел проверить, нет ли вестей от Тэхёна и еще раз взглянуть на него прежде чем отправиться спать. Раздобыв телефон под подушкой, Чонгук забрался с ногами на диван и провел пальцем по экрану. Его сердце забилось чаще, стоило ему приметить в числе прочих самое желанное уведомление. Тэхён прислал селфи на фоне достопамятной «Джоконды», и Чонгук, подтянув колени к груди, глупо и печально улыбнулся. Если бы Тэхён был сейчас здесь, Чонгук бы упал в его объятия, ощущая себя самым счастливым человеком во Вселенной. *** Время шло. Растянутое, стекавшее густыми каплями меда, безбрежное. Чонгуку было двадцать пять, когда в свет вышла его первая книга, творение его собственных рук, прославившее своего создателя на всю страну. Критики благосклонно отзывались о «Wanderlust», именуя книгу «глотком свежего воздуха в безвоздушном пространстве»; выходившие все новые и новые экземпляры сметались с полок с небывалой скоростью; в недавнем времени стартовал перевод произведения на английский язык; темпы прироста подписчиков социальных сетей Чонгука принимали угрожающие размеры. Это было первое знаменательное событие его двадцатипятилетия. Второе произошло почти год назад, настигнув его в столице Франции. Чонгук, определенно, не был подготовлен к подобному раскладу. Стремительность, с какой Тэхён и Чонгук бросились навстречу друг другу, в глубине души потрясла обоих. Они были молоды, дьявольски красивы, истосковавались по человеческому теплу, жаждущие, ненасытные. Они не скупясь черпали любовь и нежность из бездонных колодцев своих душ, и им все равно было мало. Они хотели большего. Но, как известно, жизнь диктует свои суровые законы. С началом учебного года Тэхён приступил к преподавательской деятельности, пробуя себя в новой роли. Работа, сопряженная с немалой ответственностью, к концу дня выжимала из него все соки. Невзирая на это, не оставалось сомнений в том, что он получал настоящее удовольствие от того, чем занимался. Помимо этого, он по-прежнему встречался с друзьями, подтрунивал над Эжени, равно как и она над ним, читал книги, наслаждался вином, но кое-что, однако, изменилось. Кое-что, что вселяло в него тихую радость и легкий испуг одновременно. До встречи с Чонгуком Тэхён, быть может, бессознательно, любой ценой избегал глубокой привязанности. Он не хотел быть использованным, но все отношения, в которые он вступал, оставляли после себя именно такой осадок. Обжегшись так пару раз в прошлом, Тэхён избрал наиболее безвредную, по его мнению, стратегию – ни к чему не обязывающие связи на одну ночь. Указанная линия поведения также не удовлетворяла его в полной мере, но не так ранила. И подобно тому, как первые лучи рассекают ночную мглу, крушение всех иллюзий происходило тоже на рассвете. Те, кого отличала завидная напористость, продолжали бесплодные попытки заслужить расположение Тэхёна, но тщетно; другие, однодневки, как он сам, забывали о нем в мгновение ока. Все это могло бы окончательно загнать его в тупик, что Тэхён не мог не сознавать; однако внутри него коренилось довольно высокое сопротивление к переменам любого рода. Появление Чонгука внесло свои коррективы в размеренный ритм жизни Тэхёна, ритм, больше походивший на четко отлаженный механизм, невосприимчивый к новшествам. Зацепившись за Чонгука взглядом в Лувре, Тэхён не мог оставить его без внимания. Чонгук был точно залётный соловей, крошечный и неопытный, которого волею суде́б занесло туда, где ему, казалось, нет места. То, что тогда, в самом начале, испытал Тэхён, даже отдаленно не напоминало любовь с первого взгляда, которая выбивает почву из-под ног и сражает сродни финскому ножу. Но однозначно в Чонгуке было что-то, что среди французов принято называть «je ne sais quoi», нечто неизъяснимое, то, что заставляет искать новых встреч, вопреки всем страхам. Тэхёна терзали самые разные страхи, но вместе с тем он был большой охотник до всего неизведанного. Уже после первой проведенной вместе ночи Тэхёну стало кристально ясно одно – поступить с Чонгуком по привычному сценарию не представляется возможным. Но поскольку перед его глазами не существовало альтернативы старому поведению, Тэхён предпочел отдаться течению жизни – до тех пор, пока Чонгук находился в Париже, Тэхён не давал себе труда помыслить об их потенциальном будущем. Он не мог, однако, не замечать ту преданность и доверие, какими подсвечивались глаза Чонгука все то время, что они провели вдвоем. Тэхён не мог отрицать, что Чонгук планомерно привязывает его к себе, без усилий, мягко, но прямолинейно отрезая пути к отступлению. Его медвяные поцелуи, бархат его кожи, жар, исходящий от его неискушенного, но жаждущего новых открытий тела... Чонгук был весь откровение. Его можно было исследовать до бесконечности. *** Всю сознательную жизнь Чонгука изводил вопрос – что значит быть писателем? Есть ли к этому какие-то задатки, или же это навык, приобретаемый в процессе жизни? Но такие вот метафизические изыскания – это полбеды. До выхода своей дебютной книги Чонгук писал статьи и небольшие рассказы, и уже тогда его неотступно преследовала проблема иного толка – как перенести на бумагу все те ценные мысли, коими изобиловала его голова? Но не просто перенести, а умудриться сохранить их первозданную аутентичность и удивительную полноту? А вот еще закавыка – почему все в его окружении высоко оценили его первое творение? Слыханное ли дело – ни одной разгромной рецензии?! Даже Тэхён, по прочтении «Wanderlust», посвятил Чонгуку доброжелательный отзыв. В тот день Чонгук, оседлав нос очками, битый час вчитывался в каждое слово, отказываясь верить в то, что достоин хотя бы сотой доли написанного. Позже они созвонились, и Чонгук поделился своими сомнениями касательно писательского ремесла. Его непросто было убедить в чем бы то ни было, тем более в том, что он и впрямь заслуживает той искренней похвалы, какую получает в качестве обратной связи на свои писания. Тэхёну потребовалось немного времени, чтобы уяснить для себя эту особенность Чонгука, и в диалоге с ним он старался быть весьма осторожным. Высказывая свои соображения по поводу писательского искусства, Тэхёну удалось ненавязчиво подвести Чонгука к мысли о том, что он умеет писать, и делает это очень сносно, если не сказать больше. Журчащий голос Тэхёна мерно лился из динамика, умиротворяя, и весь диалог ощущался так, будто Тэхён находится где-то поблизости: гладит по голове, целует и прижимает к себе. Подобным образом они взаимодействовали довольно часто, поддерживая и любуясь друг на друга часы напролет. Под конец Тэхён говорил, что адски скучает, и Чонгук в свою очередь принимался доказывать, что скучает больше. Что за тысячелетия развития рода человеческого еще не измыслили такого меткого слова, которым можно было бы описать все то, что он перечувствовал во все время их разлуки. Неподвластные перу, эти ощущения овладевали им, захватывая в плен, и не было никакой возможности совладать с ними, особенно по вечерам. В конце дня все чувства, дотоле притуплённые, обыкновенно обострялись, и все естество Чонгука томилось одним-единственным желанием. Бессчетное количество раз он рисовал в воображении, как Тэхён держит его в своих волевых объятиях, опьяняюще долго целует, занимается с ним любовью и не выпускает до самого утра, и так на повторе семь дней в неделю. ... Новая книга была горнилом, через которое Чонгуку, видимо, суждено было пройти, и она же была катарсисом, неизбежным в конце пути. Все накопленные за год чувства и переживания (а их оказалось разливанное море) Чонгук, дав себе волю, выплеснул на страницы рукописи. Сюжет снова выстраивался вокруг путешествия, только на сей раз – во времени. Главный персонаж, прототипом которого послужил Тэхён, перескакивает из века в век, и такие явления, как старение и смерть, обходят его стороной. Неувядающая красота и молодость – его верные спутники. Он проживает тысячу жизней, становится свидетелем масштабных исторических событий, любит, ненавидит, радуется, боится. Ни одна из эмоций, присущих простым смертным, не чужда ему. Дойдя до двадцатого века, герой сталкивается с неразрешимым внутренним конфликтом, который подспудно зрел в нем предшествующие столетия. Все, кого он когда-то любил, давным-давно преданы земле, но его сердце все еще чудовищно болит и тоскует по ним. Дорогие ему люди точно проходят сквозь него, каждый оставляя свой след в израненной душе. Воспоминания о них были живы, и именно по этой причине книга получила название «Afterglow» – нежно любимые люди и вещи продолжали жить в памяти юноши, даруя ему приятные чувства. Переломным моментом служат 1980-е годы, когда перед ним в первый и последний раз открылась возможность превратиться в обычного человека и пройти до конца весь жизненный путь. С другой стороны, он мог сохранить статус-кво, как сосуд наполняясь чувствами и воспоминаниями, груз которых, он знал, рано или поздно пригнет его к земле. Перед тысячелетним молодым человеком встает дилемма, разрешить которую – задача не из простых. В конечном счете, поколебавшись, он все-таки сворачивает с пути бессмертия; вскоре после этого главный герой безрассудно влюбляется в девушку с угольно-черными волосами, стянутыми в длинную косу, в которую неизменно вплетена ярко-алая лента. Образ девушки – завуалированный образ Чонгука, у которого просто не хватило бы отваги издать книгу, где фигурирует однополая пара. В этом не было его вины – общество как таковое, если говорить о нем как о массе, а не отдельных индивидах, не благоволило этому, невзирая на то, насколько продвинулось сознание многих в этом плане. В глубине души Чонгук желал никогда не прибегать к подобным ухищрениям, грезя о мире, в котором никому не придет в голову порицать двух людей, которые «повинны» только в том, что любят друг друга. В дальнейшем, по мере того как росла и крепла их любовь, выясняется, что девушка точно так же, как ее возлюбленный, путешествовала по векам, однако их пути прежде никогда не пересекались. Горькая ирония заключалась в том, что главный персонаж уже отдал предпочтение другой жизни и неминуемо умрет, в то время как девушка продолжит свои скитания. Это разбивает сердца обоим, но жребий был брошен. Роман заканчивается тем, что они принимают решение проститься друг с другом, чтобы не причинить друг другу еще больше душевной боли. Прежде чем все это нафантазировать, Чонгук, будучи жутко тактичным, заручился согласием Тэхёна на использование его фигуры в качестве первообраза. Чонгук навсегда запомнил, с каким трепетом Тэхён рассказывал ему о своей вере в метемпсихоз. «Я хочу поделиться с тобой тем, что никогда не рассказывал другим» – эти слова, запавшие глубоко в душу Чонгука, стали, по сути, импульсом к тому, чтобы снова взяться за перо. Трудно писать о том, в кого влюблен, не влюбляясь сильнее. Вырабатывая собственное видение персонажа, приписывая ему те или иные качества, Чонгук упустил из вида, как вымышленный Тэхён слился с реально существующим. Где тот водораздел, отделяющий их? Однако за целый год Чонгук имел возможность не раз удостовериться в том, насколько живой Тэхён и идея о нем не совпадают. Бывали дни, когда он оставлял Чонгука теряться в догадках, исчезая со всех радаров на неопределенный срок. Спустя время он неизбежно возвращался: звонил, писал, объясняя свое отсутствие тем, что ему требуется время наедине с собой. Само по себе это не являлось проблемой; загвоздка состояла в том, что Чонгук не привык к подобному поведению со стороны других. Между тем он не мог не понимать, что если он хочет удержать Тэхёна подле себя, это подразумевает принятие его таким, какой он есть. Изредка во время звонков Чонгук считывал с лица Тэхёна неясную отчужденность, опять-таки утешая себя тем, что у него на это могут иметься личные причины. Чонгук был в курсе, что Тэхён много и усердно работает, что, безусловно, накладывало свой отпечаток. Но все это, как правило, отступало на второй план, не играя значительной роли в восприятии его Чонгуком. Самое главное было в том, что, несмотря на тысячи километров, оба провели год вместе. Дистанция, разделявшая их, как бы странно это ни звучало, только сблизила их. Столь долгое нахождение вне досягаемости способствовало тому, что каждый начинал ценить другого на порядок выше. Если любимый человек под рукой каждый день, легко свыкнуться с мыслью, что он – это нечто само собой разумеющееся, данность, которую в любой момент можно списать со счетов. Дальность расстояния, наоборот, лишала их такой «роскоши», заставляя с замиранием сердца предвкушать долгожданную встречу.