Такое суровое убежище

      В юности он видел сны. Постоянно. И помнил, что ему снилось, вдобавок, лучше, чем фильмы, на которые он водил Стива, когда им удавалось наскрести достаточно мелочи. Это именно эти истории он рассказывал, сидя у постели своего лучшего друга, и хоть тот едва мог слышать его в горячке, он всегда был рядом — ему было достаточно той частички Стива, что ещё цеплялась за мир живых в эти одинокие, полные агонии часы, когда он смотрел, ждал, слышал хрипы в его лёгких и чувствовал кончиками пальцев трепет, который едва можно было засчитать за сердцебиение, да и то только потому, что Баки не вынес бы иного.       Туда он и брал с собой Стива, в эти ночи: туда, где он обитал во снах.       Но потом была война. И лёд. И кошмарами было пробуждение, а бесконечная пустота — безмолвной. Его лёгкие не дышали, до мозга долетали только крохи кислорода. Абсолютный, невозможный покой.       Там не было снов. Но, между прочим…       Сейчас.       Сейчас всё иначе.       Криозаморозка здесь, в этой камере, на самом деле ощущается как сон, только глубже: словно он погружается на дно, но умиротворённо. Тут никогда не бывает темно, если только свет не причиняет ему боль, и иногда так и случается, но он чувствует, словно может дышать, по крайней мере, чуть-чуть, и почему-то это всё меняет.       И здесь, здесь, в этой стране, о которой он едва что-то слышал, с людьми, которые хотели его смерти, а теперь хранят его в этом убежище, в заповеднике: здесь, в прохладной пустоте, он видит сны.       Ему снятся ласковые, прекрасные, хрупкие сны: детство, невозможные надежды, и он прижимает их к груди двумя руками из плоти и может вдыхать их аромат горящих свечей и мёда, здесь ему легче. Он чувствует себя легче, словно в этом промежутке времени, в этой тишине и спокойствии есть что-то, что может просто обнять его так крепко и нежно, что станет его частью, погасит пламя в его крови, которое вспыхнуло, когда в его вены впрыснули сыворотку: может быть, ему удастся сохранить хотя бы частичку этого.       Иногда ему кажется, что это рай. Честно говоря, он никогда особо не верил в рай, но по ощущениям всё это очень похоже на все истории, что он когда-либо слышал о том, что будет после, это словно обволакивает его и дарит ему утешение, прощение и облегчение. Поэтому иногда он допускает и такой вариант.       Вот только Стив рядом…       В этом идеальном умиротворении, в этом лёгком дыхании того, какой могла бы быть жизнь, если бы всё в мире было правильно: Стив всегда на расстоянии вытянутой руки. Стив никогда не бывает настолько близко, чтобы к нему можно было прикоснуться или вдохнуть его запах: мяты, пряностей, чего-то сожжённого, словно жертвоприношение, ведь сама жизнь Стива на любой стадии, в любом виде, всегда была одновременно даром и жертвой. Стив никогда не прикасается к его груди, чтобы позволить ему ощутить реальность своего собственного сердцебиения. Стив только смотрит на него, время от времени. Никогда не улыбается.       И так он и понимает: если рай и существует, то это не он.       Потому что если бы ему, по какому-то колебанию нерационально сбалансированных весов, в конце достался именно рай, то это был бы один из двух вариантов.       Либо Стив оказался бы там первым, и, чёрт, это наверняка бы одновременно ранило и исцеляло, когда они прикоснулись бы друг к другу, когда, может быть, он ощутил бы вкус... Ну или Стива бы там вовсе не было. И Баки бы ждал.       Только в такой рай Баки может заставить себя поверить, а потому: это не он. Всё очень просто.       Но сны, в любом случае, прекрасны.       Он никогда ещё не был настолько сломан, как ему кажется, телом, разумом и душой, но эти сны… Каким-то образом они заставляют его ощутить себя исцелённым.

***

      Время никогда особо ничего не значило в крио. Могли проходить секунды, часы. А могли десятилетия.       Большую часть времени ему было всё равно. Это ничего не значило. Была боль, но время было бессмысленным. Ещё один первый вдох, ещё один резкий скачок его пульса, один выстрел, одно задание, одно исполнение: от возвращения домой к возвращению домой.       И Баки готов признать, что он просто ошибается, но…       Когда он чувствует, что что-то начинает происходить — это больше напоминает медленное всплытие, чем скачок в этом месте, в этом спокойствии, но всё же это поднятие на поверхность — ему кажется, что прошло очень мало времени. А засыпая, он ожидал, что пройдут годы. Смирился с тем фактом, что, возможно, когда он проснётся, Стива с ним уже не будет, что тот окончательно оставит прошлое позади. У него будет жена, дети, дом с белым заборчиком. Или даже хуже, пройдёт ещё больше времени: и, если сыворотка способна на меньшее, чем они порой представляли себе, может быть, никакого Стива и вовсе уже не будет.       Или, может быть, он вообще не проснётся.       Было очень много таких «может быть». Множество вопросов. Много неизвестного. Но Баки так устал. И у него было время смириться с тем, чем он был, кем он был, совершив всё то, что ему пришлось совершить, время осознать, как одновременно быть тем, что он выбрал сам и что было выбрано за него.       И в ситуации, когда сам он мог бы подумать ещё раз, попытаться вернуться — в мир или к простым тихим жизням, что он вёл, когда скрывался, — когда любой знак мог бы поколебать его уверенность, лицо Стива было таким спокойным, Стив только кивнул и спросил «Ты уверен?»       А он был уверен, что устал. Он был уверен, что не может вынести ещё больше крови на своих руках. Он был уверен, что его сердце болит по куда большему количеству причин, чем он хотел распознать, и какая-то часть его, тёмная и напуганная, надеялась, что его болевшее сердце просто не заведётся как надо, если придёт время снова вернуть его к бодрствованию.       Так что он думал, может быть, годы. Может быть, дольше. Может быть, навсегда… И он не уверен, но он чувствует, что в какой-то части его, у которой нет имени, и, может быть, это невозможно объяснить, но в какой-то части его ещё сохранилось тепло, что он не пробыл во льду настолько долго, чтобы всё в нём замерзло.       И пробуждение проходит быстрее, чем когда-либо.       — А, — доносится до него снова голос, слишком отчётливо и слишком рано, — у тебя это неплохо получается.       Баки стонет и моргает, когда камера открывается и мягкие, почти удобные перевязи, поддерживающие его в вертикальном положении, автоматически убираются.       — Вы уже разобрались, как это сделать? — хрипло спрашивает он, протирая глаза, внезапно, совершенно без причины, чувствуя слабость и неуверенность.       — Уже? — Брови Т’Чаллы приподнимаются. — Сколько, по-твоему, прошло времени?       Баки пожимает плечами.       — Ты совсем не изменился, — это осторожный ответ, но Баки не уверен, почему считает нужным перестраховываться. Он пробует дотянуться до ощущений, которые окружали его во снах.       Под своими рёбрами слева он находит клочок сладкого как мёд тепла, и, господи милосердный, как он за него цепляется: закрывает глаза и просто дышит, пока эта искорка не разгорается снова, настолько, что, возможно, сможет разрастись. Если мир повернётся так, как надо.       Т’Чалла пристально смотрит на него, потом качает головой, медленно. Терпеливо.       — Ты подозрителен не поэтому.       Вот чёрт.       — По ощущениям прошло не так много времени, — признаётся Баки, потому что он не хочет произнести вслух сны не длились так долго, как я хотел, их было слишком мало, он не хочет говорить в моей крови всё ещё остались следы тепла, и я это чувствую своим сердцем, а обычно всё не так.       Он не хочет озвучивать всё это, но почему-то кажется, Т’Чалла сам прочитывает это в нём.       — Интересно, — вот всё, что он отвечает на это. — Нужно будет изучить ощущение течения времени в стазисе, — он прищуривается, но сочувственно, как ни странно, или скорее сосредоточенно. — Но не на тебе, Джеймс.       — Баки, — слово вылетает у него, словно требование, неодобрение и мольба одновременно, прежде чем он успевает подумать, остановиться. Он откашливается и слегка отводит глаза, самую малость:       — Пожалуйста.       — Баки, — Т’Чалла слегка улыбается, обращаясь к нему так, тепло глядит на него. Что-то в этом обращении, в этом взгляде питает тепло в крови Баки, заставляет что-то в его груди вспыхивать от призрачных остатков этого тепла каждый раз, когда его сердце прокачивает кровь по новому кругу.       — На тебе мы не будем это изучать, — повелительно повторяет Т’Чалла: это официальное заявление. — Ты никогда больше не окажешься в этой машине или подобных ей, если в наших силах будет помешать этому.       Баки хмурится:       — Наших?       Т’Чалла отворачивается, выглядывает в окно, смотрит на свою страну, всю эту зелень, всё это неброское великолепие, не созданное руками людей, которому никто не мешает буйно расти.       Тепло в крови Баки слегка вспыхивает: словно огонёк свечи. Так сладко.       — Ваканда давно превзошла остальной мир по уровню развития технологий, — негромко и доверительно, почти интимно, произносит Т’Чалла, словно раскрывая секрет, — а также и в понимании человеческого тела, не говоря уже о разуме.       Он встречается взглядом с Баки в отражении на стекле.       — Мы позволили тебе получить необходимый отдых, а твоему Капитану увидеть, как ты уснул в безопасности, — говорит Т’Чалла. — Потому что ты попросил об этом. Ты попросил покоя.       И так и было, частично потому, что ему это было необходимо, а частично потому, что он думал, что никогда это не получит. Он не уверен, что именно он сейчас об этом думает. Вообще обо всём.       — Ты попросил покоя, — повторяет Т’Чалла, громче и твёрже, — но тут есть нечто большее, чем твои воспоминания, чем те цепи, что по-прежнему сковывают твой разум, вырывая его из-под твоего контроля без твоего согласия.       И, да, да, это ещё и ощущение оружия в руках Баки, с которым, он знает, ему придётся идти по жизни, по крайней мере, всегда как минимум недалеко от него, если у него вообще будет какая-то жизнь, это ощущение, словно он испачкан, замаран, разрушен так, что это не исправить, что он никогда не будет желанным, что его не будет достаточно, так что да, это не только список слов, которые отрывают его от самого себя, или только одни его воспоминания.       Это нечто большее, да, попал прямо в точку.       Т’Чалла вздыхает и смотрит на Баки, на жалкую фигуру, что он явно собой представляет, обхватив себя единственной рукой, словно замерзая, а не просто пытаясь защитить тепло внутри и позволить ему вырасти. Голос Т’Чаллы звучит осторожно, словно виновато, а его глаза насторожены и печальны:       — Технология, которая позволила бы нам удалить кодовые слова, оставшиеся в твоём сознании, уже была у нас, когда ты оказался здесь, Баки.       Баки мысленно повторяет это. Потом ещё раз.       — У вас… — начинает он в замешательстве, трясёт головой, позволяя оттаявшим волосам упасть на скулы, щекоча кожу.       — Что?       — Прости меня, — говорит Т’Чалла, и это не простая вежливость или дежурная фраза — это искреннее сожаление, исходящее из подлинного признания, сделанного для Баки намеренно и откровенно, и, как ни странно, хотя с ним, очевидно, поступили нехорошо, Баки скорее ощущает себя так, словно всё это чёртова честь, которую ему оказали.       — Говоря откровенно, мы просто позволили тебе отдохнуть в камере, пока готовили это.       И, словно из ниоткуда, возникает блестящий, сияющий предмет, доведённый до совершенства так, как он никогда не видел и не знал, что это возможно, раньше: рука.       Его рука, судя по всему.       — Мы можем изменить внешний вид, как тебе будет угодно, — тепло, но всё ещё осторожно говорит Т’Чалла. — Она может выглядеть точно так же, как твоя правая рука, если предпочитаешь, может выглядеть как угодно, — он улыбается, чуть заметно и с хитринкой, наклоняет голову, словно это шутка:       — Вибраниум, в конце концов, — это то, в чем мы специалисты.       А он только смотрит на неё: на руку из вибраниума в руках Т’Чаллы, которую он молча протягивает ему, явно полностью готовую, её можно просто подсоединить, а технологии, что скрываются в ней, явно превосходят даже ту, что была использована для её создания, даже Баки это понятно, но при этом на ней ещё и ни царапинки, никаких знаков, символов, никакого клейма, она просто серебристая: новая. Нетронутая. Воплощение бесконечных возможностей.       И она его.       Господи, он, это, просто…       — Почему? — наконец Баки удаётся сформулировать вопрос, он переводит взгляд на Т’Чаллу, практически умоляя того разъяснить, помочь ему понять. — Почему ты… зачем лгать… почему вы так сделали, я…       Т’Чалла кладёт руку на плечо Баки, очень медленно, но искренне, это настоящее прикосновение: физический контакт.       Это немедленно заставляет его заткнуться, вот какой эффект это производит.       — С самого начала, когда я о тебе узнал, я смотрел на тебя двойным взглядом, — говорит Т’Чалла, и, о да, Баки это знакомо. Это как рассказывать историю из сна.       — Я видел тебя глазами Короля и глазами Воина, — продолжает Т’Чалла, и да…       Пантера.       — Как Король я видел, что ты жертва, которая нуждается в реабилитации, в уходе и исцелении. Как Король, я представляю собой защитника, — говорит Т’Чалла, и Баки кивает, да. Это его королевские обязанности. И Баки подозревает, что он охренительно хороший король.       — Но в качестве Воина, — продолжает он, — у меня не было сомнений, что эти кодовые слова и яды Гидры в твоём теле, твоём разуме… — он качает головой, словно его это тоже ранит, и в крови Баки больше тепла, его восхищает то, что человек, который ничего ему не должен, который знает его только в качестве едва зарождающейся личности, словно только что вылупившегося птенца, выползшего из осколков вещи, в которую они его превратили: что такой человек способен за него переживать.       Невероятно.       — У меня не было сомнений, что это только те раны, которые тебе не удалось проглотить, задавить и скрыть под поверхностью, — уверенно говорит Т’Чалла, но только между ними. — Тебе предстоит битва, Баки, — взгляд Т’Чаллы на миг куда-то уплывает, но одновременно его рука сжимает плечо Баки крепче. — Я хотел бы предложить свои услуги и помочь тебе вооружиться и победить.       Баки не нужно спрашивать, что это за битва. Ему не нужно знать, что она будет собой представлять.       Он это и так понимает, глубоко в сердце. Это притяжение, которое он испытывал раньше только по одной причине.       И поэтому он пользуется словами. Чтобы заполнить пустоты, понять то, чего он не понимает, чего он боится больше всего.       — А Стив… — Баки с силой сглатывает, словно стряхивает с себя то, как его голос надломился, произнося это имя, — он не…       Он не хотел меня, он больше не хотел мне помогать, неужели с него наконец было достаточно, чересчур много всего, я не заслуживаю…       — Я не очень хорошо его знаю, — прорывается Т’Чалла сквозь его зациклившиеся мысли, — но я прошу тебя поверить мне, я видел по его лицу, как его сердце жаждало попросить тебя остаться с ним.       В этом нет осуждения, или какого-то намёка, или излишней уверенности, и за это Баки странно благодарен ему.       В данный момент простая возможность кажется больше ему по силам.       — Может быть, — он не соглашается, но и не возражает.       — Может быть, — кивает Т’Чалла, кажется, снова читая мысли Баки, словно видит всё, что Баки имеет в виду, каждый слой, и ему не нужно это показывать. — Но именно по этой причине ему нужно было поверить, что ты здесь вне времени, — серьёзно говорит Т’Чалла, — что ты там, где он не сможет помочь. Потому что иначе он бы остался и попытался помочь. А победа в битве, которая тебе предстоит, не сможет исцелить тебя, если ты не пройдёшь это на собственных условиях. Будучи полностью в настоящем, когда ни разделённое прошлое, ни проблески будущего не будут уводить твои мысли с нужного пути.       И опять-таки: Баки не совсем уверен, что это будет за битва, против чего или во имя чего он будет сражаться — он не знает.       Но, что странно, он думает, что ему и не надо знать. Теперь он сам себе ставит задачи.       — Ты ловко справляешься со щитом, — замечает Т’Чалла, но это больше чем простое наблюдение, больше, чем ленивая беседа.       — А ещё я пришёл к выводу, что, например, скрывающийся под маской борец за справедливость никогда не станет руководствоваться указаниями мировых лидеров, но настоящий герой… — он многозначительно смотрит на Баки, но почему — Баки даже вообразить себе не может, — герой будет руководствоваться в первую очередь тем, что говорит ему сердце, а не мщением. И не ненавистью.       И эти слова находят отклик в душе Баки. Потому что ему кажется, что всё это над ним тоже больше не имеет силы. Он убивал людей, которые причинили ему зло. Он рыдал в темноте, захлебываясь так, что терял сознание от нехватки воздуха. Он так устал. Даже его кости начали ныть, когда ненависть перестала быть для них опорой.       — Этому миру по-прежнему нужны герои, — Т’Чалла поворачивается, и тогда Баки наконец видит, что Т’Чалла принёс ему не только руку.       Баки замирает, когда Т’Чалла берёт диск в руки, такой знакомый всем, кроме цвета: этот щит однотонный, совсем чуть-чуть отливающий алым, но это почему-то не напоминает ему о крови.       Почему-то этот щит светится теплом и сияет мужеством.       — Ты жаждешь искупления. Но тебе это не нужно, — Баки пытается возразить, но Т’Чалла поднимает руку, останавливая его.       — Позволь мне предложить, чтобы вместо этого ты стремился к восстановлению. Восстановлению способности держать в руках жизни других, — он очень многозначительно взвешивает щит в руках. — Способности смотреть на своё отражение и видеть в себе равного всему тому, во что ты веришь.       У Баки перехватывает дыхание, пересыхает во рту.       — Я не… — заслуживаю это; он качает головой, — я не… — способен, достоин, нужен, — я…       — Ты достоин этого, — просто говорит Т’Чалла, одним взглядом пронзая его до самых костей, до глубины души. — И ты сможешь.       Баки молчит; Т’Чалла чертовски убедителен, но Баки просто… не может. Не с этим.       Т’Чалла вздыхает и пробует снова.       — Ты ничего не потеряешь, если попробуешь, — он всё ещё протягивает щит Баки, чтобы тот взял его в свою руку из плоти и только в неё: это всё, что у него есть, это всё, что он из себя представляет — то, каким он родился, рос, как истекал кровью из своего живого сердца, и, может быть, именно это и заставляет его сломаться, именно это дарит ему сияющую надежду, от которой одновременно вспыхивает его тело, его разум и то самое, такое-чересчур-живое сердце, когда Т’Чалла добавляет:       — Но, возможно, очень многое приобретёшь.       И если мысли Баки сразу устремляются к залитой солнцем пшенице, и ясному голубому небу, и запаху угля для рисования, когда он смешивается с потом на больших широких ладонях, ну… Это неважно.       Важно то, что он протягивает руку и чувствует гладкий металлический край своей тёплой шершавой ладонью.       Важно то, что он принимает предложенное и позволяет себе проснуться в мире, напоминающем сон, где есть то, что возможно, что может быть.