Ми́лан

      Милан очнулся с тяжёлой головной болью и двоением перед глазами на кровати с балдахином в какой-то комнате. На первый, весьма мутный взгляд всё внутри походило на их со Стефаном гостиничный номер: тёмный набор мебели в центре, рифлёные корешки книг в шкафу и заскорузлая чернота ваз. Тело плохо слушалось и казалось чужим. Милан только теперь осознал, что мог запросто не проснуться, однако же Аллориум (а за этой выходкой точно стоял он!) пожалел его и зачем-то сохранил жизнь. Каждое движение отдавалось тысячами игл в голове, но Милан всё-таки пододвинулся на край кровати и свесил ноги.       — О, лучше бы тебе не вставать сейчас! — раздался знакомый голос из темноты; сумрак в углу шелохнулся, и оттуда вышел Константин. — Мы немного перестарались со снотворным, и оно подействовало слишком сильно… Может подташнивать и двоиться перед глазами. На столике рядом — кувшин с водой.       Стефан говорил, что его младший дядя наверняка ещё появится в этой истории с тенями, однако Милан всё равно удивился его присутствию. В расплывчатом тумане удалось рассмотреть причёсанного и менее безумного иллюзиониста, чем в прошлую их встречу: волосы были завязаны в тугой хвост, заострённое лицо пугало бледностью и равнодушием, а улыбка казалась хищной и властной. Милан уже искренне ненавидел его…       — Что вы все задумали? Если похитить, то глубоко заблуждаетесь — Стефан будет меня искать, — пробормотал он сухими безжизненными губами. Константин криво усмехнулся, подошёл к столику и налил ему стакан воды.       — Нет, дело совсем не в этом… и мой племянник не будет тебя искать, уж поверь! — голубые глаза пристально впились в него — это были вовсе не ласковые ручейки Стефана, а леденящие душу колодцы. — Ты сейчас всё поймёшь, наберись терпения.       Иллюзионист протянул ему стакан, но Милан, хотя и изнывал от жажды, гордо отвернулся от воды и не плюнул под ноги мучителю только потому, что не набрал бы у себя столько влаги… Константин слышимо рассмеялся и поставил стакан на место.       — Мы сохраним тебе жизнь, убивать тебя — бессмысленное кровопролитие, — разъяснил он минуту спустя и снова отошёл в центр комнаты. — Всё, что нужно, это чтобы ты сидел здесь тихо и смирно до конца ваших трёх дней. Отсюда никак не сбежать, — мужчина кивнул в сторону тяжёлой двери с железными заклёпками. — Замок ты не взломаешь — по крайней мере, не так быстро, а других ходов здесь нет, — Константин помолчал, а затем, сложив руки за спиной, глянул на него через плечо. — Ты сумеешь познать, каково мне было все эти годы в заточении у брата! Весьма полезный опыт... Вот только я был в заложниках десятки лет, а ты — всего несколько дней…       — Драган содержал тебя в хороших покоях и не без причины, — ясное сознание начало потихоньку возвращаться Милану, и личность Константина, пусть и пугающая, рассеивалась под стопкой разворошённых моментов из прошлого — в них он был обычным закомплексованным подростком с болезненной привязанностью к своему идолу. — Ты нездоров, Константин, твой рассудок искалечен силами, которым ты не знал предела — ради Лиярта…       От имени возлюбленного глубокая скорбь поразила равнодушное лицо отвратительной гримасой боли. Константин нервно отвернулся, ушёл к дальнему креслу и там в раздумье остановился. Лишь его руки, сомкнутые на груди, выдавали тревогу кончиками пальцев, всё время за что-то цеплявшихся.       — Ты очень напрасно хочешь уколоть меня Лияртом, — наконец сдержанно произнёс он и начал тащить что-то от боковой стены. — То, что ты видел во снах — только блуждающая поверхность. — Милан разглядел, что именно он тащил — огромное зеркало в человеческий рост с тёмной ажурной рамой. — Реальность гораздо богаче. Вот, например… — Константин изящно ушёл от ответа и прислонил тяжеленное зеркало к дивану. — Посмотри и спроси себя: то, что я вижу, реально?       Тёмная рябь на стеклянной поверхности разошлась кругами и вдруг обрисовала картинку: четверо ребят сидели в одной комнате и что-то активно обсуждали. Милан нашёл глазами Стефана, как всегда маячившего в центре, успевающего что-то писать Деяна и уставшего Андрея, привалившегося к спинке кресла. А ещё он нашёл себя, точнее, какую-то ужасно точную копию себя: грива чёрных витых локонов, карие глаза, приятное лицо и одежда та же… Да и вёл он себя естественно, будто смотрел запись со скрытой камеры в их комнате: привычные движения, отмашки, улыбки! Но вот же он настоящий, сидит в какой-то каморке вместе с безумным иллюзионистом… Увиденное так задело Милана за живое, что он, ещё не до конца отошедший от дурмана снотворного, шатко засомневался: а кто из этих двух Миланов вообще реален?       Константин заметил, как вытянулось и побелело его лицо, и громко усмехнулся. Отойдя от зеркала, чтобы тоже смотреть на тихие переговоры команды мятежников, он с притворным (даже победоносном) спокойствием объяснил:       — Вот почему Стефан не будет тебя искать! У него уже есть вполне реальный Милан… Так что задумайся: какая реальность верна? А та, которую ты видел во снах? Вдруг я что-то приукрасил для тебя? — иллюзионист питался его страхом и сомнениями, как топливом, поэтому Милан быстро взял себя в руки и вернул лицу равнодушное выражение. «Он болен, — убеждал себя в мыслях, — он болен и живёт в своём выдуманном мирке».       — Стефан быстро разгадает, что это — фальшивка, — уверенно выдал он и смело посмотрел Константину прямо в его ледяные глаза. — Мелкое, несвойственное мне движение или лишняя фраза — и он устроит проверку! Вы с Аллориумом придумали это, чтобы наш с ним договор рассыпался в прах, — тут же догадался Милан и даже усмехнулся простоте и логичности этого плана. — Если под конец выяснится, что всё это время под моей личиной гостил кто-то другой — Аллориум, я в этом уверен — то кусочка диадемы нам не видать. Отлично вышло, Константин! Твой бы догадливый ум — да в те времена, когда бедный Лиярт отчаянно нуждался в друге, а не в любовнике!       Милан ожидал, что жёсткая оплеуха огреет его щёку. Ни боли, ни унижения он не почувствовал — одно только злорадное торжество, потому что злость Константина была очевидна и так сладка… Иллюзионист тут же понял, что ошибся, и отпрянул назад — в нервозном рывке ужалившей, но всё равно проигравшей кобры. У Милана ещё сверкало перед глазами, поэтому в бликующем смерче он с трудом разглядел ярость и уязвимость, оголившиеся на израненной душе Константина.       Но чувство победы было не отнять…       — Много ты знаешь, Милан из Герцег-Нови! — прошипел безумец и постарался сохранить достоинство, приосанившись и набросив вид равнодушия. — Да вот только все твои знания — пустая блажь!       — А Лиярт называл так любовь…       — Если ты ещё раз назовёшь его имя, я перережу тебе глотку и не посмотрю, что мой племянник с тобой развлекался!       Милан впервые видел Константина таким вспыльчивым и агрессивным: белки глаз покраснели, вены вздулись, а рваные пятна разбежались по коже. Он стискивал какое-то ожерелье на своей шее с остервенением и, казалось, вот-вот должен порвать его! Милан понимал, что ходил по тонкой грани и напрасно раззадоривал иллюзиониста именем любовника, который его и не любил. Но отказать во врождённом чувстве справедливости не мог и всё подначивал, подначивал и подначивал… Правда, сейчас стоило притормозить.       — Я хотел избавить тебя от мучения смотреть на себя самого, живущего рядом с друзьями и любимым! — резко оборвал Константин их бессмысленный диалог, могущий продолжаться вечно — ведь у Милана было что добавить по истории Лиярта, — и рванул к двери. Около неё он обернулся, смерил презрительным взглядом пленника и фыркнул: — Но теперь вижу, что надо доставить тебе такое удовольствие в качестве профилактики, и даже больше: открыть завесу иллюзии Аллориума, чтобы ты видел не себя, а его. Как он обнимает Стефана, как целует, а может, что и получше… — Милан вздрогнул, невольно ощутив тоску, ревность и глухую злость, а Константин этого только и ждал: радостно прихлопнул ладонями и усмехнулся. В тот же миг изображение в зеркале поменялось, и вместо Милана сидел Аллориум — он и будет скрываться под личиной всё это время…       У Милана вертелась в голове куча вопросов: как теням удалось незаметно подменить его настоящего на фальшивку (неужели короткого промежутка темноты хватило?), кто тогда выступал на сцене и в какой момент произошёл обмен. Но он понял, что сейчас не лучшее время для расспросов, и просто дал безумному дяде Стефана уйти. Напоследок тот снисходительно рассказал, что еда и питьё для Милана всегда доступны и будут лежать рядом на столике, и крепко закрыл за собой дверь.       Юноша остался наедине с тупой головной болью, лёгкой тошнотой и картинкой счастливого вечера где-то в комнатах рядом. Наверняка ребята обсуждали театральное выступление и тихонько радовались успеху: никто из них не пострадал, никакая провокация не удалась и даже Аллориум отстал со своими приставаниями. А лже-Милан вальяжно сидел в кресле и, покачивая ногой, мило улыбался объекту своего обожания, с нетерпением поглядывая на гостей, которые вот-вот должны были удалиться.       Милан с печальной надеждой смотрел на Андрея: может, у того возникнет хотя бы маленькое сомнение? Ученик выглядел вяло и подавленно, зевал и явно хотел спать; взгляд синих ясных глаз теперь устало блуждал по комнате, пропуская мимо значимые детали. Возможно, он уже догадался и расскажет о своей идее учителю позже, когда они останутся вдвоём… Но, вполне возможно, ему подсыпали что-то в питьё или еду и поэтому он был таким сонным и рассеянным, а Милан сейчас казался ему прежним.       В любом случае возлагать большие надежды на одного Андрея, спасшего их один раз, было опрометчиво. Надо попытаться сделать что-то самому…       Первым делом Милан решил прийти в себя и прогнать белёсую пелену головной боли и нездорового сна: холодное ополаскивание и кувшин выпитой воды этому отлично помогли. Его ещё пошатывало, но, по крайней мере, тошнота и блики перед глазами исчезли. На зеркало он старался не смотреть и даже сдёрнул полог с кровати, чтобы завесить его, когда станет совсем противно. Но в глубине души понимал: он хотел бы видеть всё, что происходило в их комнате, даже если это ему жутко не понравится. Ведь Стефан пока не догадывался, кто сейчас перед ним… «Только бы ты вспомнил наше условие, любимый! — умоляюще просил Милан, ходя взад-вперёд перед зеркалом и исподлобья на него поглядывая. — Если ты задашь тот вопрос, Аллориум ни за что на него не ответит!» Вот только для этого у Стефана должны возникнуть подозрения, а если Аллориум хорошо изучил Милана, то ни за что не выдаст фальши в его поведении…       — Наверняка Константин помог и в этом, — горько вздохнул он и присел на краешек кровати; с волос ещё капала ледяная вода, но она приводила в чувство, совсем как пощёчины. — Он, конечно, не то чтобы подробно меня знал, но уж гораздо лучше, чем Аллориум, если сумел проникнуть в мои сны и страхи…       «А ещё иллюзионисты тем и хороши, что способны первым взглядом выцепить главное в объекте, который они хотят скопировать… Константин же вообще считался одним из лучших в Мараце!» Милан кое-что думал про себя, в мыслях, но иные моменты решил проговаривать — так гложущее одиночество и фатальность ситуации на мгновение отступали от него. Он вообразил, что бы на его месте сказал или сделал Стефан, и начал с осмотра комнаты.       Дверь казалась неприступной: толстой, тяжёлой и с крючковатым, сложным для взлома замком. Милан обнаружил целых две скважины; дело оставалось за проволокой или шпилькой, но найти их — почти невозможно. Да и он сам был не то чтобы гениальным взломщиком — пара амбарных замков да старых деревенских дверей не шли в счёт. Аллориум и Константин наверняка догадались, что он попытается взломать дверь, и подготовили самые лучшие замки! Милан всё же решил обыскать комнату и собрать наиболее интересные для побега предметы.       Конечно, и эти апартаменты славились своей изоляцией и глухотой! Из ванной тоже никаких путей отступления: вентиляционные шахты слишком узкие, других ходов не имелось. Зато Милан собрал небольшой набор из полезных вещей: массивные книги, которыми можно вырубить человека, но не убить, парочка ваз, чьими осколками он мог пригрозить Константину или любому другому стражнику, который будет его навещать, и, о чудо, над пологом кровати он выудил из складок балдахина проволоку, державшую бархатные занавеси! Чтобы не вызвать подозрений, он скрепил тяжёлые ткани тройкой драгоценных застёжек, найденных среди ящиков: их блеск не выделялся в темноте, потому что Милан скрыл их наверху.       Однако короткое воодушевление сменилось яростной беспомощностью, когда он бросил взгляд на зеркало и увидел, как Стефан и лже-Милан наконец-то остались вдвоём. Стефан ещё о чём-то рассуждал и ходил по комнате, а вот его фальшивый любовник явно уговаривал его пойти прилечь, ведь время уже перевалило за одиннадцать. Аллориум нагло обнимал Стефана со спины и бегло целовал его шею и плечи. У Милана тряслись ноги и чесались кулаки — в желании размозжить несчастное стекло к чёрту! Стефан же, сдавшись на уговоры своего любимого, повернулся к нему и подарил быстрый, но, как видно, беспокойный поцелуй — так он целовал, когда был загружен проблемами… Настоящий Милан об этом, конечно, знал, а вот ложный — нет и поэтому потянул возлюбленного за собой, к кровати, сладострастно нашёптывая обещания скинуть напряжение и предаться изумительным ласкам.       Но Стефан — хвала его уму и здравому рассудку — дошёл до постели, увлекаемый «Миланом», и там же остановился, слегка отодвинув возлюбленного за плечи. Поглядел виновато, нежно, но твёрдо: не сейчас, не при таких обстоятельствах. Лже-Милан разочарованно вздохнул, но не подал виду, только приторно-нежно улыбнулся и поцеловал Стефана перед сном — намеренно страстно и развязно, наверняка зная, что настоящий Милан за ними сейчас наблюдал! «Это лишь я вижу истинное лицо Аллориума и его выражения, — думал он, с тоской вздыхая и любуясь, как его Стефан ложился на кровать и желал спокойной ночи фальшивке. — На деле же он наверняка хорошо контролирует свои эмоции и в точности повторяет мои движения, слова и мимику…»       Милан понимал, одно неизбежно: Аллориум приложит все усилия, чтобы за эти два дня совратить Стефана и переспать с ним. Просто ради утоления своих желаний, просто назло настоящему Милану, который всё это увидит! Для жестокой души хранителя диадемы это будет развлечением, сладостным апофеозом своего могущества, а для совестливого Стефана превратится в кошмар, когда он узнает, что всё это время целовал не своего любимого и даже не заподозрил перемен… Милан ему простил всё заранее: трудно угадать в такой совершенной иллюзии подделку! Но Стефан, он это знал, сам себе никогда не простит столь вопиющей ошибки…       «Поэтому надо думать что-то самому, пока и эта театральная сценка не зашла слишком далеко! — тревожно рассуждал Милан, бродя по своей темнице. — Аллориум, как отличный актёр, захочет доиграть до конца…» Что ж, у него созрел план: наивный и глупый, но он хотя бы попытается что-то сделать, а не будет сидеть сложа руки!       Утром приходил слуга-стражник, чтобы принести завтрак, и едва не нарвался на удар книгой по голове. Ему повезло, что Константин предупредил всех, кто будет входить к Милану, копировать свой образ и на всякий случай запускать его первым — вдруг пленник устроит засаду? Никогда ещё разочарование Милана не было так горько! Стражник обмяк под ударом книги и без сознания упал на пол, однако тут же растаял, а его настоящая версия ворвалась в комнату с изящным копьём наперевес, и вот тут Милан нарываться дальше не стал… Но ещё раз он попробовал во время обеда и теперь уже спрятал осколок вазы под рукавом рубашки. Теперь стражник заходил с опаской, однако пришёл не один: вместе с ним в комнату забрёл Константин. Они оставили Милану сразу обед и ужин, а младший дядя Стефана попросил стражника оставить их вдвоём. Тот уточнил, безопасно ли это, ведь утром Милан провинился, но Константин уверил его, что всё в порядке.       Милан тем временем сидел на кровати — якобы униженный, уличённый в нападении и оттого притихший. Он намеренно напустил на себя вид сдавшегося, проигравшего пленника, который навсегда утратил надежду сбежать из заточения. Но это лишь внешне… Внутри Милан был напряжён и собран, каждая мышца горела тихой яростью и гневом. Он наблюдал за передвижением Константина со вниманием настоящего охотника и готовился к поистине звериному прыжку.       Дядя Стефана решил сегодня сыграть в доброго полицейского и с притворным вниманием поинтересовался, как Милан отдохнул, почему так мало съел и как себя чувствует. Милан отвечал коротко, но без вчерашнего надрыва и паники; голосу, как мог, добавил покорности и смирения. Константин с усмешкой отозвался о его сегодняшней попытке сбежать и даже похвалил за находчивость. Затем сдёрнул ткань с зеркала, которое Милан скрыл наполовину, чтобы зря не раздражаться, и сам поглядел на картинку. Команда уже собиралась на обед — разговаривать с фальшивкой Аллориума, пока сам Аллориум будет занимать место Милана. Константин стоял спиной к нему; Милан приготовился к прыжку — сейчас!       Мужчина скривился от страха и бессилия в его руках, когда Милан в одно движение подскочил к нему — бесшумно, как кот — и приставил острый осколок к горлу, впившись зазубриной в нежную кожу до предела, после которой начинала сочиться кровь. Но — увы и ах — за натуральностью происходящего крылась иллюзия; миг победы был короток и призрачен. Константин растаял в его руках, оставив пустоту и стыд. Милан только теперь с позором сообразил, что это был мираж, и нервно обернулся на голос из угла комнаты:       — Недурно, Милан, очень недурно! — Константин улыбался безумной, уродливой улыбкой, которая делала его ещё более мерзким, и медленно аплодировал ему. — Как жаль, что в этом плане я всё-таки хитрее тебя, и никакие уловки пленника меня не проведут…       — Думаешь, у меня бы дрогнула рука, начни ты сопротивляться? — Милан потихоньку терял контроль и бросился на Константина. В скорости и ловкости ему было не занимать, и если бы не трюки мужчины, он бы вышел победителем в этой битве. Но стоило Милану замахнуться и полоснуть лицо одного Константина, из-за угла тут же появлялся другой! Прячась за миражами, дядя Стефана распалял его ярость и изнурял его силы.       — Бессмысленно, Милан! Я знаю наперёд все твои действия! — насмешливо восклицал он в перерывах между атаками — Милан теперь носился за ним по всей комнате, сбивая вещи и натыкаясь на диваны и кресла. — Сначала ты захотел напасть на стражника, потом прикинуться паинькой, чтобы напасть уже на меня. Когда провалится и этот план, ты обманом заманишь слугу к кровати, сославшись на нездоровье, и вновь попробуешь перерезать ему горло! Как кровожадно для простого рыбака из Герцег-Нови… — Константин успел сокрушённо покачать головой и пригрозить пальцем.       Милан не видел ничего перед собой из-за гнева, застлавшего глаза бледно-красной плёнкой.       — Стефан уже давно разгадал твою дьявольскую сущность, ещё когда ты приставил нож к горлу его давнего друга, — подначивал мужчина, и Милан вновь замахнулся. В этот миг говоривший исчез и объявился сзади. Ловко перехватив руку с осколком, он прошептал в самое ухо: — Прекрати! Иначе мне придётся быть грубым с тобой…       Милан почувствовал, что сил больше не осталось, и выпустил осколок из пальцев. Поражение ещё никогда не звучало так звонко и отчаянно… Константин усмехнулся, взял его за плечи, отвёл к кровати и усадил. Из-за вчерашнего снотворного, переживаний и заточения Милан быстро выдохся, хотя раньше смог бы устроить ещё одну серию нападений. Собственная слабость царапала и уничтожала. Константин об этом прекрасно знал и, наверное, стоял перед ним сейчас реальный, а не иллюзорный, хотя наверняка подстраховал себя миражом…       — Брось эти затеи, Милан! — посоветовал он отвратительно сахарным голосом и ленивым взмахом руки поправил сбившийся ворот его рубашки; если бы Милан не был так истощён, то впился бы в эту ладонь зубами или вывернул её в другую сторону. — Я не хочу причинять тебе боль и вообще не планировал такого. Тебе нужно всего-то отсидеться ещё один день, до десяти часов вечера завтрашнего дня. Тебя прекрасно кормят, не мучат… — иллюзионист наклонился к нему ближе и прошептал: — Стефан тоже лишений не испытывает… Так что забудь о побеге!       Милан безмолвно плюнул Константину под ноги и одним дерзким взглядом выразил своё решение: сейчас он проиграл, но больше не намерен. Мужчина поглядел на него секунду-другую и разразился хохотом. Поднявшись с кровати, он едва успокоил себя и, протерев глаза от выступивших слёз (а может, только наигранно вызвав их), надменно бросил:       — О да, понимаю тебя, юноша! Будто давным-давно я и сам был таким же…       — Если ты и сам был таким, — наконец подал голос уставший Милан и посмотрел на него исподлобья, — то почему же рушишь чужое счастье? Почему хочешь уничтожить ещё одну пару? Не хватило Лиярта с Драганом?.. — Константин демонстративно отвернулся от него и промолчал. Милан решил надавить: — Ты ведь понимаешь, что сделаешь больно не только мне, но ещё и своему племяннику? Мы любим друг друга, и это уже ничем не выжечь… Почему же ты обрекаешь его на такие испытания?       — Потому что ты слишком посредственен для него! — вспыхнул Константин и резко повернулся к нему; ледяной взгляд горел лихорадочностью и безумием. — Потому что в тебе много неизысканной простоты, комплексов и боли, потому что ты — всего лишь рыбак в черногорской деревушке и твоя сексуальная связь с учителем в прошлом не делает из тебя гения и знатока искусства, как ты об этом думаешь! — мужчина стиснул ладони, до натянувшейся кожи на костяшках пальцев, и скривился, будто проглотил кислую дольку лимона. — Потому что Стефан достоин лучшего партнёра и…       — Нет, не так, — горько улыбнувшись, прервал его Милан и вынес прямой, пылающий гневом взгляд. — Всё это потому, что ты видишь во мне себя. Ты переносишь свои недостатки на меня и играешься в бесполезные аллюзии. За то время, что я побывал в твоих снах, ты решил, будто у нас много общего. Но на деле — совсем ничего… Да, я всего лишь рыбачил в Герцег-Нови и помогал отцу. Да, я, вероятно, не столь элегантен, как многие защитники. Но то, что ты перечислил, — Милан намеренно сделал на этом акцент, — лишь про тебя. Ты сам только что описал свою личность. Это ты был слишком посредственен для Лиярта, слишком страстен и распущен для его чистой души. И это ты сгубил его… а сейчас пытаешься убедить меня в том, будто бы я желаю того же для Стефана! При этом ты отдаёшь его в руки извращённого Аллориума...       — Замолчи! Замолчи! — багровея от гнева, Константин отпрянул назад и едва не уронил зеркало. Затем рванул к Милану и грубо схватил его за ворот. Приподнял над кроватью, яростно встряхнул и прошипел в самое лицо: — Я же говорил больше никогда не упоминать Лиярта при мне…       — Ладно, чёрт с нами, со мной и Стефаном! — продолжил Милан и довольно легко оттолкнул Константина от себя — тот, оказывается, совсем слабо держал его. — Но за что ты так с любовью всей своей жизни? Почему желаешь скрыть правду?       — Потому что правда неприглядна… — к удивлению Милана, иллюзионист не стал отнекиваться и бессильно опустил голову; остекленевшие глаза смотрели пусто и мертвенно-равнодушно. — Потому что увиденное тобой в последнем сне — лишь начало пути, которым последовал Лиярт, чтобы опуститься на самое дно. Тот, в кого он превратился, отвратителен… И я обязан всеми силами это скрыть. Он бы так хотел…       — Откуда ты знаешь, чего он хотел? — Милан чувствовал подступавшее отчаяние; горькая безысходность обхватила горло. — Поверь мне: все создания Лиярта желали бы узнать, что случилось с их властителем, какой бы горькой правда ни была! Он был для них таким же создателем, как и для вас… Любое падение можно простить! И оно может стать поучительным уроком… — Милан пытался перехватить тусклый взгляд Константина и доверительным тоном добавил: — Пожалуйста, Аметист… Ты любил его, пусть и по-своему. Так не дай памяти о нём исчезнуть просто так! Руины храма, посвящённого ему — и те стёрлись в порошок, наверняка твоих рук дело…       — Да, я подкупил нескольких стражников, чтобы они заложили туда взрывчатку… — бесцветно ответил Константин и, пошатываясь, отбрёл в центр комнаты. Милан толком не понимал, в каком он состоянии, всё ли ещё слушал его и понял ли хоть что-нибудь.       — Мы все простим тебе тот взрыв, если ты сейчас поможешь нам. Прошу тебя, вспомни тот день, когда ты увидел Лиярта впервые и проникся к нему любовью… Всё, что осталось в тебе светлого и было воспитано им — оно нужно сейчас всем нам, и ему в первую очередь, — Милан нажимал, но несильно, боясь, что под напором Константин мог снова вспыхнуть и взбеситься. Однако иллюзионист тихо подошёл к двери, остановился на пороге и поглядел на него через плечо. Что творилось в этом обожжённом огромной силой рассудке — никому неизвестно.       Константин прошептал:       — Он приказал мне беречь эту тайну. И я пойду до конца, чтобы исполнить его желание…       Милан не успел возразить или придумать опровержение — мужчина быстро хлопнул дверью и запер его на все замки. Он сильно сомневался, что Лиярт мог отдать такой приказ. «А если и отдавал, то уже был не в себе, разочарованный собственной пошлостью и ещё непонятно от чего обезумевший, — Милан повалился на кровать, весь взмокший, истерзанный и морально выжатый. — Да и можно ли верить самому Константину? Каждый раз забываю, что говорю с воспалённым рассудком! Он чудно́ размышлял, даже будучи юным, когда силы ещё не деформировали его личность. Что уж говорить о сегодняшнем Константине…»       А то, как младший дядя Стефана заметно растерялся и обмяк, стоило назвать его старой кличкой, пробило Милану сердце печальной и суровой дробью. Он и сам не понял, для чего так поступил; видимо, хотел неосознанно вывести его на искренность и даже немного преуспел. Но терпкое безумие, засевшее в глубинах иллюзиониста, оказалось сильнее.       По итогу же всё выходило ужасно: до следующего дня к нему точно никто не придёт, Константин уже вряд ли теперь пересечёт порог его темницы и ещё менее вероятно, что задумается над его словами: безумцы упрямы в своих решениях, а время между тем будет истошно медленно течь, терзая душу на части картинкой счастливого быта его друзей и возлюбленного. Милан негодовал, яростно носился по комнате, снова закрыл зеркало, а потом всё же приоткрыл часть — не сможет спокойно жить, если в точности не узнает, к чему именно принудил мерзкий Аллориум его Стефана! Затем вытащил спрятанную проволоку и сел изучать замок. Поднёс свечу, медленно протыкал острым концом все углы и зазубрины механизма в скважине, но так толком и не понял, как согнуть проволоку подходящим образом и в какой последовательности провернуть её внутри. Снедаемый тревогой и бессилием, он всё же не отступал от идеи взломать замок и ковырялся в нём, с перерывами на еду, до самой ночи. Затем пришлось остановиться — в глазах уже резало, как песком, а кончики пальцев онемели от проволоки.       С неохотой Милан перевёл взгляд на зеркало: их со Стефаном комната опустела после очередного обсуждения и прошедшего ужина. Аллориум, подперев голову ладонью, в развязной позе лежал на кровати: первые три пуговицы рубашки были расстёгнуты, оголяя смуглую грудь, а чёрные локоны падали на изгиб шеи. Точнее, Милан только представлял, как мог сейчас выглядеть его двойник в глазах Стефана, потому что видел самого Аллориума. Стефан казался отчего-то хмурым и загруженным ещё больше, чем в прошлый раз, и бесконечно бродил по комнате, без смысла разглядывая каждый угол и каждую вещь. Милан его понимал: что-то не сходилось в его критическом воображении. Всё шло подозрительно гладко и хорошо, никакой видимой провокации они не подверглись, а фальшивый Аллориум, сидящий во главе стола, наверняка перестал бросаться вызывающими фразами… Это-то затишье и беспокоило неглупого Стефана! Но он не знал, где искать изъян, как бы ухватиться за ниточку, которая вывела бы его к ответу…       И этому постоянно мешал лже-Милан! Он, безусловно сохраняя рассудок, всё же ловко сбивал мысли Стефана с пути, удобно пользовался своим фальшивым статусом любовника и нарочито умело соблазнял, соблазнял строгого юношу, уводя подальше от проблем. Стефан не мог быть с ним грубым или холодным — всё же он видел своего ласкового Милана и утопал в его очаровании. Настоящий же Милан надеялся, что развращённый Аллориум откроет себя, если будет чересчур навязчиво склонять Стефана к удовольствиям… Но, пожалуй, Аллориум был не так глуп и, было видно по картинке из зеркала, дозировал своё обольщение в сторону защитника, двигаясь к цели медленно, но верно.       Милан и уповал на его дьявольское нетерпение, и одновременно боялся… Конечно, Стефан, возлёгший, пусть и не зная правды, с посторонним, да ещё таким развращённым существом, разобьёт ему сердце. Но если это потребуется, чтобы вскрыть истинную личину фальшивого Милана, то настоящий согласится на такое испытание.       День закончился; благо и сегодня Стефан избежал участи греть постель вместе с Аллориумом. Хотя тот настаивал на этом ещё усерднее и ласковее: притянул его ближе к себе, уронил рядом на кровать и прижался до того плотно и приятно, что Милан невольно смутился и уже решил отвернуться, с глухим стуком в груди осознав неотвратимое. Но глубокий, страстный, долгий поцелуй завершился явной мольбой Стефана подождать и не терять головы. Аллориум слегка сорвался и погладил ладонью живот вожделенного любовника, а затем опустился ниже, к поясу. Наглость перелилась через край, когда он скользнул пальцами за край штанов, а Милан горестно взвыл от злобы и бессилия. Но Стефан, как будто слыша его глухие крики, даже если их отделяли толщи стен и невозможность происходящего, пообещал в своё время вернуть все долги, которые он набрал здесь, и отделался коротким поцелуем. Аллориум, кое-как проглотив раздражение, прикинулся понимающим Миланом и ушёл на бессмысленную вахту.       Маленькая, но важная победа. Если Аллориум не получит Стефана, они уйдут без диадемы, но хотя бы с чистой совестью… «Боже, ты так идеален, любимый! Продержись ещё всего день…» — с горячей благодарностью Милан утирал невольные слёзы с щёк и отправлялся в постель: отдых был нужен, чтобы завтрашним утром попытаться взломать дверь ещё раз.              За целый день в его комнате побывал дважды один лишь слуга-стражник, с копьём наперевес, принёсший ему завтрак, а потом обед и ужин. Но Милану совершенно не хотелось есть: еду он воспринимал как топливо, которым разжигал свои силы, и не замечал ни вкуса, ни качества. Он понимал: если не будет питаться, то сляжет со слабостью, а сегодня во что бы то ни стало он должен вырваться на свободу — до десяти вечера! Иначе бедный Лиярт и на сей раз погрязнет во тьме безвестности…       Милан, тяжело вздохнув, после завтрака вооружился своей единственной проволокой, заметно истёршейся, и попытался вспомнить, что вычитывал из трудов по взлому замков. Он не так внимательно хранил эти знания: пытаться надавить проволокой до щелчка и посмотреть, повлияло ли это на замок. Но ничего толком не щёлкало, проволока лишь монотонно скребла внутри, пролетая мимо полозьев. Милан сопел, ругался, прислушивался к шагам в коридоре и опускал руки вниз, давая им отдохнуть; от часов сидения на полу затекали ноги, поэтому пришлось подложить мягкие подушки рядом с дверью. Однако никаких стоящих результатов он не добился…       Часы показали восемь вечера. Милан, обезумевший от однообразного занятия, уже не чувствовал налившейся свинцом спины и кончиков пальцев. В глазах ужасно рябило. Всё, чего он достиг, — это призрачный глухой щёлк внутри замка, ни к чему не приведший. Сколько бы Милан ни пытался повторить движение — бесполезно! Он теперь даже сомневался, не закрыл ли себя на ещё один поворот, вместо того чтобы открыть… Оставалось ровно два часа на два замка; по часу на каждый, да и то, надо учесть путаную дорогу к их со Стефаном апартаментам, а Милан понятия не имел, в какой части дворца его заперли.       Дела были плачевны. Картинка в зеркале пугала звенящей напряжённостью: Деян с Андреем решили оставить своих друзей наедине, хотя логичнее было бы переждать эти жалкие часы бок о бок. Тут, вероятно, поработал лже-Милан и как-то ловко уговорил ребят разойтись — у него невыполненным горел целый план по совращению Стефана… Настоящий Милан, стиснув зубы от бессилия, измождённо наблюдал за их парочкой.       Стефан, бледный и взвинченный, уже не скрывал своих опасений и носился по комнате, заглядывая в каждый угол. Милан, возлежа на кровати, тихо и ласково умолял его не волноваться и подойти. Но когда Стефан не послушался его, он изящно и плавно поднялся на ноги и в два шага догнал любимого. Обнял за плечи, развернул к себе и нежно, по-настоящему трепетно поцеловал. У настоящего Милана от боли дёрнулось сердце — как искренен и чудесен был этот поцелуй, даже не заподозришь обмана… Выругавшись шёпотом, он опустил взгляд и постарался вернуться к замку. Но удручённость звенела набатом в голове: у него не получится. Целых полтора дня он копался в этих скважинах и заработал лишь мозоли на пальцах да рябь в глазах! Где уж тут решить за жалкие часы…       Происходящее в зеркале и манило его, и отвращало. Сегодня Стефан, то ли устав от вечных поисков, то ли поддавшись на нежные уговоры возлюбленного, казался сговорчивее и уступил: позволил Аллориуму довести себя до кровати и рухнуть в неё. Милан онемел от страха и выронил проволоку — та как назло отлетела поближе к зеркалу. С самого своего заточения он ждал и боялся этого момента — до хрипа, до выжженной пустоты, до изнуряющей печали; боялся и при этом понимал: его не избежать, даже если Стефан соберёт всё своё хладнокровие… Он никого, кроме Аллориума и Константина, в этом не винил: как мог заподозрить его любимый подмену, если лже-Милан вёл себя изумительно? Может, чуть-чуть винил ещё и себя: должен был придумать какой-то гениальный план побега! Но он, честно, всё испробовал…       Руки дрожали и не слушались, когда на заднем плане Аллориум стягивал со Стефана рубашку. Стефан противился, шёпотом просил остановиться, но пуговицы задорно расстёгивались и обнажали грудь. Лже-Милан пошло извивался, душил поцелуями и крепко прижимал бёдра Стефана к себе ногами. Интимная картинка любовной близости уже окрасилась теми багровыми цветами, когда последующее наблюдение превращалось в наглый вуайеризм, поэтому Милан тяжело поднялся и на ватных ногах добрёл до зеркала, чтобы скрыть его целиком. Он чувствовал себя униженным, побитым и проигравшим.       И вот, когда ткань грузно опустилась на зеркальную гладь, шёпот расцветился ласковыми просьбами и влажными поцелуями, а дальнейшее не могло вызывать сомнений, Милан вздрогнул от неожиданного, резкого и никак сюда не вписывающегося крика. Он бросился обратно к зеркалу и сдёрнул портьеру. Парочка всё ещё лежала на кровати, но теперь всякая любовь и нежность между ними ожесточилась до терпкого напряжения. Милан вгляделся и прислушался: голоса всегда звучали очень тихо, но кое-что можно было разобрать…       Стефан продолжал нависать над Аллориумом, только теперь к горлу сумрачного юноши был приставлен нож, хранившийся под подушкой. Лицо Стефана пылало холодной злостью, а ледяной взгляд выклёвывал из расслабившегося Аллориума последние крупинки надежды. Защитник чётко и жестоко цедил что-то сквозь зубы, а лже-любовник под ним бледнел и дрожал всё сильнее. Лезвие упиралось опасно и с нажимом в нежную пепельную кожу. Милан так и не разобрал слов — парочка лежала в глубине кровати, но его двойник явно лепетал что-то бессвязное, а по губам Стефана можно было разобрать отголоски такой фразы:       — …Если Милан пострадал, я вскрою твою шею, как и обещал. Отведи меня к нему. Сейчас же! И можешь уже не прятаться под иллюзией — я вижу, что это ты, Аллориум…       Одной рукой застёгивая пуговицы, другой — держа нож у горла тени, Стефан медленно поднялся с кровати и приказал вставать лже-любовнику. Аллориум, униженный, ошарашенный, мигом растерявший всю свою богемную извращённость, как только его ткнули носом в собственную оплошность, как малого котёнка — в вонючую лужу, шатко сел на кровати и, с помощью тычков и толканий, направился к двери. Стефан удерживал его за плечи и всё ещё прижимал нож к горлу; шли они медленно, и, перед тем как покинуть комнату, Милан услышал: «Только без фокусов. Сейчас я позову своих друзей и мы вместе придём к настоящему Милану. Если вздумаешь бежать, я точно брошу в тебя нож!»       Дверь закрылась, а Милан, обессиленный, счастливый, румяный от постыдных слёз, упал на колени и протяжно закричал. Даже не крик облегчения, а вопль радости сорвался с его губ — просто чтобы наконец выплеснуть давно застоявшуюся горечь! Как Стефан понял подмену? Что произошло в те жалкие минуты, пока Милан, смирившийся с проигрышем, закрывал любопытную сценку от своих глаз? Неужто любимый всё-таки задал тот вопрос, о котором они условились? Но… какие сомнения навели его на эту мысль?       Милан не знал, как долго придётся ждать, и, наскоро приведя себя в порядок, бешено заходил по комнате. Несколько раз он даже стучал в дверь, желая привлечь внимание. Потом он увидит, что прошло от силы пять минут — для такого хитрого сплетения дворцовых комнат это было нормально, но паника всё равно успела захлестнуть его ядовитой волной: вдруг по дороге сюда что-то случилось? Вдруг Аллориум снова нашёл способ обмануть всех и выскользнул, как мелкая пугливая рыбёшка? Конечно, тогда Стефан всё равно будет его искать и, пожалуй, перевернёт весь дворец, даже не поглумиться выйти с мечом на ни в чём не повинных теней! Точнее, кое-кто из них наверняка знал о подмене и даже участвовал в злой шутке Аллориума… Однако Милана пугала ярость возлюбленного: несмотря на свою льдистость и рассудительность, она выжигала похлеще гневной бури, которая изредка находила на него самого, и могла без боли и сожаления превратить местные покои в безжизненное пепелище.       Наконец, замки́, на которые Милан истратил столько нервов и внимания, легко заскрежетали под правильным ключом, и тяжёлая дверь медленно отворилась. На пороге стояли Аллориум с искажённым несчастным лицом, а позади него — Стефан, упиравший нож ему куда-то в спину. По бокам маячили бледные, встревоженные лекари, но Милан не видел никого, кроме Стефана — их взгляды высекли горячие искры, когда натолкнулись друг на друга. Передав нож Деяну и попросив его присмотреть за Аллориумом, защитник грубо оттолкнул сумрачного пленника, целых два дня обманывавшего его, и бросился ко второму — любимому, истинному и желанному!       — Как ты? Не ранен?.. — Стефан схватил его за плечи и осмотрел лихорадочно и взволнованно. Милан, мотая головой в стороны, что-то невнятно отвечал и пытался сколотить из своего хлипкого образа, истощившегося за последние дни паникой, ревностью и бессилием, подобие выдержки. Но попытки, конечно, рухнули: его дрожавшее тело, потемневшие от отчаяния глаза и воткнувшаяся занозой в сердце скорбь выдали в нём всё. И Стефан, с любовью приняв эту слабость, приблизился к нему, взял пылающее лицо в ладони и прошептал: — Ты уже решил, что я тебя не отличу… Это было невероятно сложно, но наши чувства, я так и знал, выдержат это!       Попридержав вопросы, Стефан накрыл его губы своими — в глубоком, беспощадном, слишком развязном для публики из трёх человек поцелуе. Милан даже смутился: это вовсе не ласки вдвоём, когда уединение подстёгивает к терпким граням удовольствий, повторяя спуск от шелковистых лепестков розы к её изумительно тонким и по-тёмному прекрасным шипам… Здесь вся их страсть излилась на опешивших зрителей; вряд ли кто-то удивился, но глухое смятение прокатилось в голове каждого. Стефан целовал так рьяно и возбуждающе, словно хотел распалить их прямо сейчас, и Милан чувствовал, как хлёстко и радостно ломалось внутри долгое воздержание. Они подошли к жгучей границе, после которой неловко попрятавшие глаза зрители захотели бы поскорее оставить их вдвоём. Вот в этот миг Стефан, верно расценив, что с обомлевшей публики достаточно, прервал трепетную ласку. Они, конечно, перестарались… Но Милан понял его намёк: пусть все знают, что сломать, рассорить их невозможно, будь то интриги, сплетни или миражи.       Аллориум выглядел униженным, смущённым и по-капризному расстроенным, совсем как маленький ребёнок, на чьих глазах полюбившуюся игрушку, которую он взял силой у другого ребёнка, снова передали счастливому хозяину. Да, Милан осознавал, как дурны и безвкусны такие сравнения — они ведь уже не дети, а Стефан не какая-то безвольная игрушка, но в мысли больше ничего не лезло, когда он смотрел на разбитого вдребезги и осуждённого Аллориума.       Стефан лукаво подмигнул Милану и тихо сказал — так, чтобы услышали только они:       — Я тут… кое о чём подумал, но это так… не сейчас, — по огонькам в глазах Милан верно рассудил, что речь шла о чём-то интимном, и с трудом мог только кивнуть: если задумается или начнёт выпытывать, вся сцена порицания мерзкого сумеречного юноши покроется налётом дешёвого фарса. А покарать Аллориума очень даже стоило…       Стефан, набросив на себя чисто драгановскую рассудительность, повернулся к невольно ожидавшим их лекарям и хранителю диадемы. У всех пунцовели уши и горели щёки, будто кто оттаскал их за нежную кожу. Но Стефан, словно это и не они с Миланом были виноваты во всеобщем казусе, сурово прошёлся по комнате и наконец смерил Аллориума уничижающим взглядом.       — Я хочу всё рассказать в той зале, где ты принимал нас впервые. И чтобы все твои слуги слышали — как можно больше! Если вздумаешь жульничать или скрываться — мои условия ты знаешь…       — Пожалуйста, Стефан, пощади! — сипло умолял юноша и чуть не упал на колени, но Деян вовремя вытянул руку и поймал безвольное тело.       — Я и так с тобой слишком мягок. На моём месте дядя Драган уже давно бы снял голову с твоих плеч — и не поглядел бы, красивая у тебя шея или нет, — мудро заметил Стефан и кивнул Деяну, чтобы тот передал ему нож и несчастного Аллориума. Милан, сбитый поцелуем, на мгновение даже пожалел его. Но потом резко вспомнил о двух днях, в которые он изнывал от боли, ревности и укоров совести, так что хорошенько отчитать заблудшего юношу было и правда ещё слишком мягко.       Они всей группой шли по коридорам, и Аллориум, стараясь подавлять дрожь в голосе, созывал слуг. Минут через семь они дошли до резных двухстворчатых дверей и очутились в зале. Стефан приказал включить как можно больше света, и бедные тени щурились и слепли от непривычной яркости. Милан разглядел с дюжину теней, но где-то по углам прятался ещё десяток, привыкший к сумраку. Стефан предложил Аллориуму сесть на обычный стул в центре, а сам занял его трон. Картинка выходила замечательная: «король» отчитывает нашкодившего советника! Наблюдая за строгим, даже суровым возлюбленным, Милан, к своему стыду, возбудился от огромной пропасти между Стефаном, которого он знал, и Стефаном, которого знало общество. Мягкость и хрупкая чувственность против здравого рассудка и жёсткости! Трудно было не воспылать желанием, и Милан с трудом подавил в себе вспышку…       — Итак, Аллориум, — негромко, но отчётливо начал Стефан и закинул одну ногу на другую. — Ты сам же и нарушил условия нашего контракта: прикинулся Миланом, а настоящего Милана запер в комнате. Разве это считается гостеприимством? — Аллориум скорбно разглядывал пол, осознавая, что его сейчас жестоко распнут на глазах у всех. — Ты думал перехитрить нас: сказать, что мы не выполнили условий, ведь настоящий Милан был всё время не с нами, не в гостиничных апартаментах, а значит, гостем не считался. Умно и тонко! Мы бы, обескураженные подменой и расстроенные тем, что ты планировал ещё и совратить меня, надеясь вызвать разлад между мной и Миланом, ушли бы, даже не решившись на спор. Ты намеренно добивался такого расклада и хотел воспользоваться нашей привязанностью друг к другу! — голос Стефана звучал резко и точно, ложась на душу, прогневавшую его, рубцами и шрамами. — К счастью, твой мерзкий план провалился. Где-то в этой истории явно замешан мой младший дядя… — Милан поймал его взгляд и выразительно кивнул; Стефан смягчился лишь на мгновение, когда смотрел на него, а потом вновь поглядел на Аллориума и презрительно усмехнулся: — Но с этим мы скоро разберёмся! Вы похитили Милана во время спектакля, когда погас свет, да ещё так умело, что я не почувствовал никакого подвоха: Милан, по ощущениям, всегда был под боком. А вы сумели как-то усыпить его, аккуратно вытащить из ложи и по тайным путям вывести из зала… И тут же Аллориум оставил вместо себя на сцене принимать поздравления иллюзию, а сам забрался к нам и обратился в Милана. Всё это — менее чем за полминуты! — Стефан изобразил вежливое изумление, поджав губы, и тем самым отдал почтение ловкости соперников. — Было бы это гениально, но вы — Аллориум и все, кто ему помогал — направили свои мысли в дурное русло…       Милан краем глаза заметил, что в залу робко заглянула ещё одна тень. Он удивился, когда сумел разобрать в сумраке Кассиума — испуганного и с серебристыми от слёз щеками. Выражение истинной скорби и тоски украшало его тонкое, чувственное лицо мрачными цветами позора, а хрупкая театральная душа впитывала жесточайшие, но справедливые обвинения тому, кого он так безотчётно и страстно любил. Юный актёр точно не был замешан в грязных планах Аллориума, но страдал, казалось, больше всех вокруг…       — Оставались считаные часы до вашего триумфа, — продолжил Стефан и горделиво, высокомерно вскинул подбородок, пока Аллориум глядел на него снизу вверх. — Я, честно признаюсь, до последнего сомневался, что мы так легко отделались и тени правда хотели всего лишь нашего общества. Я нервничал, искал подвох всюду — но только не у себя под боком. Да, Милан мне казался странноватым, каким-то… чересчур возбуждённым и зацикленным лишь на одном. Однако я сделал скидку на то, что все мы сейчас в непростых обстоятельствах и трудно держать голову холодной, когда тебя часто подначивают и насмехаются. Я был близок к провалу, особенно в последние секунды… — Стефан виновато посмотрел на Милана, но тот лишь покачал головой — о стыде не могло быть и речи!       — Случайность или счастье вынудили лже-Милана прошептать мне, что любовь — главное в его жизни. И тогда я спросил: а что есть любовь? — Милан улыбался, уже зная, на чём обжёгся его никудышный двойник. — Он ответил: чистое наслаждение и ласки… И тогда я, словно хлебнув ледяной воды, отрезвел и повернулся к нему: взгляд принадлежал не моему Милану, на меня смотрел Аллориум.       «Потому что правильным ответом было утешение… То, что и сблизило нас в самом начале», — Милан хотел смеяться и обнимать возлюбленного, но Стефан ещё не закончил стыдить обманщика и перешёл к самой острой части:       — Вот так, желая невозможного, Аллориум, ты сам же себя и погубил. Не хочу читать тебе нотации о том, как это подло, эгоистично, мерзко и унизительно — а ведь ты такая же частичка Лиярта, как и мы все, его создания! Ты должен был с гордостью нести это звание, а не потерять его среди развлечений, страсти и лени. Да, как хранитель диадемы, ты мог подвергнуть того, кто просит её, испытаниям, но явно не таким… Посмотри, что ты сделал с бедным Кассиумом, который тебя, к несчастью, так сильно любит и чью любовь ты привык не замечать! — Стефан обратил внимание отрешённого, уничтоженного по всем статьям Аллориума к тихо всхлипывающему юноше у порога. — Надеюсь, когда-нибудь ты будешь стоить хотя бы одного его волоска; он готов разбиться насмерть ради тебя и смиренно терпел все твои бурные похождения с другими тенями.       Аллориум обернулся к Кассиуму и грустно, раскаянно посмотрел на него. Одними губами, мертвенно-бледными и сухими, он прошептал:       — Прости, мой милый весенний мальчик… Я был жесток к тебе и… совсем не замечал твоей доброты.       Впервые за всё время их знакомства Милан увидел, что Аллориум мог быть не просто искренним, а болезненно доверчивым: голос, прежде приторно медовый, померк до мглистой глухоты, а янтарь во взгляде истёрся в тусклый гранит. Яд извращённой души вытечет не сразу, но в ней уже наметилась брешь, оставленная жестокой речью Стефана: брешь спасения, через которую выльется чёрная желчь и всё лживое, захваченное Аллориумом за всю его жизнь… А чем заполнить пустую, разбитую душу — это знал один лишь Кассиум, рванувший к любимому и прижавший его голову к своей груди.       Милан наблюдал за трогательной и, что уж говорить, драматичной сценкой, разыгранной без пышности театрального реквизита, размалёванной массовки, шикарных одежд и заученных фраз. Без вычурности и готического тяжёлого осадка, присущего всем жестам и словам этих существ. Кассиум глухо рыдал и нежно изливался в самых чистых, раскованных, сбивчивых выражениях любви, уткнувшись в макушку Аллориума, а тот, обняв его тонкий стан, излечивался, испивал целебный напиток искренности и учился простым, невинным ласкам: целовать лишь прядь волос, дотрагиваться до золотой пряжки пояса — но без мысли о том, чтобы снять её, а только с терпким благоговением.       — Я люблю тебя, Аллориум! И всегда любил… — шёпот струился между тенями, как бархатные полотна, и Милан испытал неловкость, когда глядел на это признание — столь горячее, но и столь несвоевременное. — Ты единственный поверил в меня, когда все остальные говорили, что я слишком наивен для сцены, что недостаточно искушён и буду играть только глупую массовку… Ты подал мне руку, оставался на долгие часы после репетиций, чтобы показать достойную игру, и делился советами. Ты относился ко мне добросердечно и ласково! И мне теперь очень больно слышать, что ты придумал такую гнусность и подвёл наших гостей… — Кассиум гладил несчастное, измученное лицо Аллориума и смотрел с такой любовью и преданностью, что даже Стефан на мгновение растерялся, стоило ли прерывать это любовное воссоединение обличительной речью, которую он не закончил.       — Я недостоин тебя, потому что весь заляпан грязью и пошлостью… — откровенно говорил Аллориум, не боясь упасть лицом перед своими слугами ещё больше. Он ловил ладони Кассиума и целовал — лихорадочно, но при этом с опаской, словно боялся распалить невинное существо одними прикосновениями. Кассиум вспыхивал, силился оторвать ладони и что-то возразить, но очарование любимым приковало его к месту. — Захочешь ли ты быть с таким ничтожным существом, как я? — спросил Аллориум с печальной и отчаянной улыбкой. Кассиум, уже весь в слезах и расчувствовавшийся до самых глубин, простонал своё сиплое, грустное «Да» и упал в его объятья, уже нисколько не думая о реакции публики вокруг.       Тени, жестокие ко всему, что не касалось их лично, наверное, только посмеются да пожмут плечами — так думал Милан, когда смотрел вокруг. Но слуги и друзья Аллориума застыли в оцепенении — судьбоносном и решающем, когда сознание перемалывается с колкой действительностью и толкает к тому, чтобы поменяться: раз и навсегда. Никто не смеялся, все смотрели и впитывали искреннюю любовь, познать которую за всю жизнь им так и не удалось.       Стефан всё же разрубил прекрасный узел добра и счастья, хотя и сам едва не втянулся в его трогательное сплетение:       — Аллориум, попрошу тебя отложить выяснение ваших отношений до другого времени. Сейчас мне и моей команде не нужны твои извинения, раскаяния и заверения в том, что ты изменишься. Нам нужна частичка диадемы Лиярта, — Стефан даже наклонился вперёд и выразительно поглядел на хранителя; тот, что-то прошептав на ухо нежному Кассиуму, коротко поцеловал его в щёку и отпустил. Юный актёр, утирая слёзы, покорно ушёл со сцены: как и всякому профессионалу, ему было известно, когда стоило покидать зрителей и передавать бразды сюжета в чужие руки.       — Мы надеемся, что ты передашь нам частичку без фокусов, наглости и подлых трюков, — заметил ещё Стефан, пока Аллориум собирался с мыслями. — От этого действительно зависит многое. Может быть, мы и никак не повлияем на Лиярта, — задумчиво добавил он, наклонив голову. — Но восстановим добрую память о нём, раз никто не хочет узнать правды… Даже мой принципиальный дядя Драган — и тот занял нейтральную позицию, в своём роде дав нам добро на исполнение задуманного. По какой причине он сам не горит желанием это сделать и почему скрывал тайну о существовании Лиярта — мы ещё выясним… А вот младший дядя, Константин, — тут Стефан тяжело вздохнул и разочарованно поджал губы, — меня совсем удивляет своим поведением.       — Я отдам вам частичку диадемы, — хрипло и устало проговорил Аллориум — без прежнего кокетства и жеманства в каждом движении и эмоции. — Прямо сейчас. А насчёт Константина… Он пришёл к нам за день до вас и убедил, что отдавать вам реликвию — ужасная ошибка. Мы ему поверили… он был очень убедителен и оправдывал всё тем, что Лиярт бы не пожелал… вручать драгоценную частичку своего украшения каким-то проходимцам, чтобы те копались в его прошлом! А ведь он был среди ближайших друзей Лиярта, среди тех, кто его ещё помнил, и я не мог… отказаться от забавной, как мне тогда казалось, шутки и заодно помочь такому легендарному иллюзионисту… — Аллориум видимо сокрушался оттого, что поверил безумцу, сбежавшему из-под надзора старшего брата, и теперь понуро опустил голову. — Сейчас я понимаю, что видел лишь одну сторону дела…       Милан логически прикинул его объяснения, и всё сходилось аккуратно и точно: как существам, порождённым уже после известной трагической ночи Лиярта с Константином, не поверить тому, кто и был если не образцом для их создания, то точно вдохновением, пусть и тёмным? Они неосознанно испытывали тёплые чувства к иллюзионисту — похожему на них в сути их силы и заронившему грязь в их души и в чистое сердце Лиярта. Поэтому неудивительно, что, опьянённые такой встречей, они радостно последовали за безумцем во всех его подлостях и срывах; вряд ли они даже знали или отдавали себе отчёт в том, что Константин сошёл с ума, а своей тягой к извращённости они должны быть благодарны именно ему…       — Я сожалею о содеянном, Стефан из Мараца, — Аллориум поднялся с места и склонил голову. — А также приношу извинения всей твоей команде, особенно Милану. — Милан лишь мягко кивнул на его удручённый, тяжёлый взгляд: признать свои ошибки всегда ценно, но что ещё ценнее — решиться и обнажить ужасные слабости перед, по сути, чужаками — дабы исцелиться самому. — Частичка диадемы находилась всегда при мне, — Аллориум похлопал себя по груди, а затем вытащил из внутреннего кармана чёрный бархатный мешочек, стянутый нитками. Раскрыл его, вытряхнул на ладонь драгоценность и показал всем.       Стефан нахмурился, но подошёл к нему и принял недостающий артефакт. Милан не мог издалека рассмотреть, чем именно была украшена эта часть диадемы; камни сверкали, как всегда, пышным снопом радужных брызг.       — Как узнать, не очередная ли это твоя фальшивка? — спросил Стефан и кивком подозвал ребят — поглядеть на драгоценность. Андрей, уже не такой сонный, как в прошлые дни (видимо, его перестали пичкать снотворным), внимательней остальных изучил предмет. Аллориум тем временем печально улыбался и оправдывался:       — Мне теперь уже нет смысла врать. Я и сам хотел бы узнать, что случилось с Лияртом… И буду благодарен, если вы расскажете — как-нибудь потом, по возможности, — юноша замолчал на время, а вскоре задумчиво произнёс, выдержав пронзительный взгляд Стефана: — Я ведь не такой ужасный, как вы себе представляете, и способен меняться. Искренние чувства — не совсем уж пустой звук для меня… Ну, и любая иллюзия, созданная здесь тенями, будет действительна только в пределах дворца, — заверил он в конце, увидев, что теперь никакие слова Стефан не воспринимал на веру — только поступки. — Так что, переступив порог наших владений, вы убедитесь сами.       Стефан довольно кивнул и спрятал частичку диадемы в карман. Обратившись к ребятам, он объявил, что они уходят сейчас же, только зайдут за вещами в комнаты. Говорить больше было не о чем, и настороженное молчание пробралось к ним. Компания потянулась к выходу, Аллориум же остался посреди залы: растерзанный, униженный, но рождённый заново. Ласковый Кассиум бросился к нему и крепко обнял, а слуги смущённо зашелестели по углам — искали выключатели, чтобы сделать свет тусклее…       — Как я рад тебя видеть, Милан! — воскликнул в коридоре Деян и кинулся на него с объятием. Где-то недовольно фыркнул Андрей, но Милан знал: он простит это сильное излияние чувств. — Когда Стефан пришёл к нам с Аллориумом, приставив нож к его горлу, и заявил, что всё это время тебя скрывали, я чуть не рухнул от беспокойства, — Деян аккуратно держал его за плечи, чуточку сипел от волнения и всё-таки не пересилил себя: аккуратно провёл ладонью по его встопорщившимся густым волосам. Милан тепло улыбнулся: как скоро связь между ними упростится до пресной, обычной и одобряемой дружбы между двумя парнями взамен той чарующей, но типично невинной нежности? Хоть бы никогда… Конечно, Андрей будет как на иголках, но он и в обычное время так себя вёл: ревновал учителя к каждому столбу и вечно выискивал в Милане изъяны!       — Теперь всё в порядке, — запоздало ответил он, наткнувшись на колючий взгляд Андрея, а Деян, с усмешкой почувствовав его даже спиной, опустил руки. — Я пытался сбежать, но выходов почти не было. Пробовал вырубать охрану, напал даже на Константина, однако тени и ловки тем, что способны подменять себя двойником и пускать его вперёд, чтобы весь удар пришёлся на фальшивку. Взлом замков мне тоже ничего не дал…       — Прости, что не сумел вовремя распознать иллюзию, — тихо заговорил Андрей, когда поравнялся с ним; если в опасной близости от Милана не маячил Деян, его ученик становился тихим и добрым. — Мы только сейчас поняли, что меня чем-то опаивали всё это время… Чтобы я плохо соображал и не мог взглянуть на мир критическим взглядом! — Андрей казался разочарованным в себе и смущённо опустил голову. Милан ласково потрепал его по макушке и уверил:       — Ты ни в чём не виноват. Признаюсь честно, я питал некоторую надежду, что ты опознаешь иллюзию, но… потом понял: если бы с тобой всё было хорошо, ты бы почуял подвох сразу же, после первого собрания в нашей комнате! А если нет — значит, Аллориум рассчитал и это… Поэтому даже не бери в голову, — Милан подмигнул ещё растерянному и озадаченному мальчишке, а Стефан строго поторопил их: обсудят всё потом, сейчас надо поскорее уйти из дворца теней.       Сбор вещей занял от силы десять минут. Стефан не позволял себе больше вольностей и сдерживался, хотя видно было: желал приникнуть к Милану и целовать, обнимать его, на целую ночь не отпускать от себя — только бы восполнить то свербящее, жутко одинокое чувство, поселившееся в его душе с тех пор, как он узнал о подмене! Милан его хорошо понимал и мог лишь отсчитывать часы до того момента, когда они наконец-то уединятся. Один мелкий поцелуй в ладонь Стефан разрешил ему в перерыве между сбором вещей… Этот поцелуй и распалил, и отрезвил их.       Команда покинула дворец — дворец теней, интриг и обманов. Дворец, где стремительное падение Лиярта не просто застыло — оно законсервировалось, подгнило и влилось ядовитой струйкой в души беспокойных существ. Веками они жили, зацикленные на ужасном душном мирке, и вязкие испарения бередили их умы, ещё способные на чистоту и познание. Теперь же в их сумрачное царство вдохнули новую жизнь, и оно больно вспыхнуло резким лучом света, наконец обрело надежду. Милан искренне желал Аллориуму счастья — и почему-то впервые был в этом так уверен, ведь рядом с ним будет Кассиум. А там, где истинная любовь и чуткие откровения, всегда найдётся место светлому будущему…              Снятая квартира показалась чужой и заброшенной, хотя они не были в ней всего три дня. Команда очень устала и морально истощилась — постоянные тревоги и вопросы выели в каждом из них дыру, но Стефан собрал их посреди гостиной и коротко объявил:       — Сегодня объединять кусочки диадемы не будем, сделаем это завтра. Всем отдохнуть и набраться сил! А нам с Миланом, — Стефан взял его за руку и с иронией усмехнулся, — просьба не мешать.       Он произнёс это так начальственно и неукоснительно, что не сразу за его словами обрисовалась пошлая суть. Лекари, осознав это, покраснели, как школьники, да и Милан жутко смутился, когда Стефан повёл его в комнату. Дверь закрылась, они остались наедине, и наконец-то Милан разглядел, что за внешней развязностью Стефана таилась милая невинность.       — Я думал, сойду с ума за те минуты, пока не увижу, что ты в порядке!.. — щекотно прошептал он в шею, когда нежно обнял. Милан обвил его спину и положил голову на плечо. Стефан теперь мог сбрасывать с себя набившие оскомину образы — без страха показаться глупым или слабым. — Во мне борются тоска по тебе, ужасная ненависть из-за того, что я совершил, и безумное желание опустить нас в пучину страсти. Я глупо звучу?..       — Нет, вовсе нет, — шептал ему на ухо Милан и улыбался. — Ты просто думаешь, как обычный влюблённый… И, знаешь, я тебя ни в чём не виню, а даже благодарен: у кого ещё, как не у тебя, возникло бы подозрение в самый разгар ласк?       Они поглядели друг на друга с усмешками, и первый поцелуй прозвучал звонкой капелью — ещё лёгкой и беззаботной. Затем Стефан потянул его к кровати, и Милан согласно усмехнулся прямо в губы: долгожданное спокойствие оплело алой лентой их пояса и теперь страстно хотелось наверстать упущенное за прошедшие дни…       — Даю нам пять минут на подготовку, не больше! — оторвавшись от его губ и продолжая целовать шею, скомкано пролепетал Стефан и с трудом отодвинул Милана от себя. Каждый поочерёдно сходил в ванную, а Милан даже не потрудился с одеждой, когда выходил из душа, поэтому Стефан принимал его в объятия обнажённым и горячим.       Время закрутилось в тугой жгут и потеряло смысл; вздохи прошили серебряной нитью интимную тишину, а поцелуи осыпались звёздами на их тела. Милан запоздало понял, что до сих пор каким-то чудом оставался сверху, хотя ему показалось: они ворочались по кровати, как бешеные. Тогда он оторвался от губ Стефана и поглядел вопросительно; правда, вопрос выточился на лице с трудом — всё одно получалось сладострастие… Стефан, возбуждённый до предела и красный, обхватил его лицо ладонями и тихо произнёс:       — Хочу… чтобы сегодня ты был сверху. Не будешь против? — Милан сначала решил, что ему только послышалось — мало ли, в какую безумную картину сложатся узоры любимого шёпота… Но затем внимательно поглядел на Стефана и увидел в его глазах хоть и лёгкое волнение, однако щедро приправленное искренней жаждой и доверием. Тот всё тщательно продумал и решил для себя.       «Так вот о какой идее ты говорил!» — Милан вспомнил момент их встречи после двух дней расставания и густо покраснел.       — Ты… точно уверен в этом? — вопрос звучал скорее как «Готов ли ты к подобному после всей боли, причинённой Дмитро?». Стефан мягко улыбнулся и кивнул. Затем обнял его за шею и нежно, чувственно поцеловал. Таким трогательным и доверчивым был он в тот миг и так отличался от себя самого ещё пять минут назад, что Милан воспылал от желания быть там, где он прежде не был.       — Если бы я сомневался, то и не стал бы предлагать… — Стефан погладил его по щеке и вдруг совсем забавно, искренне смутился и опустил взгляд. — Только, знаешь, будь помягче, прошу… Не в пример мне той ночью у цветов.       Милан усмехнулся и, поцеловав его в плечо, ответил:       — Ну, мы тогда оба сошли с ума…       Теперь, когда последние сомнения были развеяны, а Стефан, ласковый, податливый и распалённый, лежал полностью готовым под ним, Милан ощутил свербящее беспокойство. Да, это правда: никогда раньше он не занимал такую позицию, с лёгкостью хотел отдаваться (и отдавался) своему возлюбленному и не видел в том проблем. Стефан же вообще оказался нежным и медленным любовником, если исключить их общее помутнение рассудков… Милан только сейчас осознал, сколь велика ответственность того, кто берётся доставить удовольствие и вести сразу двоих по его извилистым тропам. Растерянность так опалила его сердце, привыкшее к вызовам, что всё выпадало из рук, и Стефан, разделяя его сомнения, аккуратно поддерживал то улыбкой, то движением, то простым поцелуем.       Милан решил сначала делать всё как обычно: возбудить любимого и подвести к ослепляющей черте наслаждений. Они перекидывались поцелуями, как раскалёнными угольками, и поймавший засчитывал проигрыш, тогда как отпустивший — победу. Стефан, хотя и был в принимающей роли, часто вёл в счёте, умудряясь двигаться по телу Милана, как по холсту: краски ложились густо и чувствительно. Затем Милан постарался вспомнить, как именно Стефан привёл их к раскованному обладанию друг другом, и в точности повторил его действия: сначала попробовать растянуть, потом медленно войти и дать привыкнуть к ритму. Дыхание перехватило, стоило Милану осознать: он и правда это сделал! Стефан лишь на миг вздрогнул, схватил его ладонь и прижал ближе к себе, к груди. Милан тут же засомневался и хотел всё остановить, даже скомканно извинился, но возлюбленный помотал головой, расцеловал его кисти и попросил двигаться.       Лаская его и медленно толкаясь, Милан ощутил, в какой сладкий туман уплывала голова с каждой секундой. А когда Стефан распробовал свои удовольствия и часто, хрипло задышал, его нежные стоны вспороли всё самообладание, и Милан едва удержался от неосознанного ускорения. Он-то думал, что мог вполне контролировать своё тело и приливы страсти, но сегодня навалилось всё: и нервы, и ответственность, и внезапная смена ролей… Поэтому он кончил так скоро, резко и постыдно, как юнец, впервые опробовавший телесные утехи! Хотя, по сути, он и был тем юнцом — рядом с таким роскошным Стефаном любой опыт становился мизерным.       Милан долго извинялся и лежал, закрыв лицо ладонями, а Стефан успокаивал его поцелуями, заверениями и лёгкими улыбками.       — У меня получилось так быстро… ты хотя бы получил удовольствие? — приоткрыв один глаз, спросил Милан, а Стефан обнимал его, гладил по голове и наматывал чёрные отросшие кудри на пальцы.       — Не волнуйся: я кончил примерно в тот же момент, потому что ощущения… о, ощущения были совсем иными! — Стефан мечтательно усмехнулся и кое-как отнял ладони от его лица. Посмотрел внимательно и влюблённо; на щеках ещё пылал сладострастный румянец — тот особый, пунцово-нежный, присущий лишь минуты спустя после оргазма, а глаза ещё блестели от насыщенности ласк. — Я вдруг почувствовал, что пускай изредка, но мне очень не хватает такого… — Стефан обрисовал на его груди завитушки и наконец улёгся рядом; Милан приник к нему, и сон мгновенно начал слипать веки. — Как думаешь, когда я впервые захотел… именно так? — задумчиво спросил вдруг Стефан, когда Милан успокоился и даже убедил себя, что не так уж и опозорился. Вопрос изумил, и он поглядел на возлюбленного с непониманием.       — Сегодня?..       — В тот самый день, когда ты бросился на Дмитро с ножом! — Стефан знал, что его ответ ошеломит Милана, и довольно взглянул на него. — Тогда я подумал: если кому и отдамся в своей жизни — после того, что в ней было — то лишь этому юноше, столь смелому, безбашенному и дикому… — Стефан навис сверху него, отодвинул волосы со лба и тронул пальцами губы. — Боюсь даже признаться, что в тот миг я ощутил сильное возбуждение… — говорил он, приближаясь к его губам и выдыхая последние слова уже в них, — и хотел, чтобы ты взял меня — да хоть там же, в моём домике, на глазах у десятка прохожих! А по мне тогда и нельзя было сказать, верно? — улыбнулся, а потом поцеловал. Милан оторопел так, вспомнив тот эпизод — строгий взволнованный Стефан, униженный Дмитро, атмосфера занесённого над головой топора и ничего, намекающего на сексуальное желание, что упустил момент, когда они оба возбудились до чёртиков, а Стефан, накидываясь на него со всем упоением, расцеловал его тело и пообещал «показать, как надо». Выдержал он, конечно, дольше, чем Милан, но оргазм был всё равно коротким, мощным и внезапным.       «Надеюсь, мы не скрипели кроватью и сильно не стонали», — с запозданием опомнился Милан, когда вынырнул из моря вздохов, дрожи и ласкового шёпота. Стефан, откинув влажные пряди с лица, без сил рухнул рядом, и на том их бурные упражнения закончились. Милан истощился до предела, побывав сегодня сразу в двух положениях, а Стефан задремал, едва коснулся головой подушки: интересные ощущения и постоянная поддержка любимого явно его утомили. За окном давно смерклось, даже туристы поутихли. Через старую деревянную форточку залетал терпкий солёный ветерок, несущий близость жемчужно-чёрных волн. «Уже завтра, — думал Милан, засыпая, — мы узнаем, что случилось с Лияртом…»