Ми́лан

      Утром одна половина команды казалась бодрой, выспавшейся и готовой на великие свершения, тогда как вторая дремала прямо за столом над чашкой кофе. «Вроде бы недолго вчера всё было, но почему-то, как всегда, заняло полночи…» — зевая, рассуждал Милан и под насмешливыми взглядами Андрея просил себе ещё кофе, да покрепче. Деян вёл себя, как заботливая матушка: подливал горячего, уступил стул помягче, без просьбы дал по таблетке от головной боли. Но это ещё сильнее распалило стыд за вчерашнее: всё же любая страсть, пусть и рождённая в любви, искренности и взаимоуважении, на утро бледнела вместе с раскалёнными звёздами ночи, представляя из себя больше жалкое барахтанье, чем виртуозный танец. Да ещё выяснилось, что они всё-таки шумели: скрипели кроватями и стонали, так что неловкость обращала разговор в пытку…       Но на помощь пришёл Лиярт, точнее, последний кусочек его диадемы. Стефан, уже сгорая от стыда, вовремя нашарил у себя в кармане курточки драгоценность и положил её перед всеми на стол. Акцент сместился с явно пристыженных любовников на ювелирное изящество отделки: лиловые клочки аметиста плыли по изящной дуге украшения, а тонкие серебряные ниточки завивались в кудрявые вензеля. Прозрачные камни при разном наклоне раскрывали разную гравировку, спрятанную в своём основании. Осмотр диадемы надолго затянул ребят, но вскоре они опомнились и твёрдо решили: начнут сейчас, откладывать уже не имело смысла.       Стефан же, пока они доставали кусочки диадемы из тайников, снова взял на себя роль лидера и произнёс короткую речь:       — Я не знаю, что нас будет ожидать, когда мы соединим диадему. Но прошу вас: будьте осторожными и внимательными! — лекари и Милан отзывчиво кивнули на его просьбу и положили кусочки на стол. — Возьмите с собой оружие. Хотя бы складные ножики… — Стефан похлопал по рукоятке меча, который уже висел на его поясе. — Неизвестно, приведёт ли диадема нас к Лиярту или к какой-нибудь ловушке… Да даже если и к Лиярту — в каком он будет состоянии? Так что не будем расслабляться! — он окинул команду взглядом и, тяжело вздохнув, спросил: — Все готовы?       Ответом ему послужил единогласный кивок. Ответственная роль немало взбодрила Стефана, а Милана — его речь, простая, но пронзительная и отрезвляющая. Близость финала щекотала нервы всем. Если бы после соединения всех кусочков ничего не произошло, они бы взвыли от безысходности: неужто всё было зря?.. Милан более всего боялся такого расклада; не загубленный Лиярт, возможно, даже враждебно настроенный к ним, пугал его, а безмолвие и равнодушие… Это бы значило, что они не только шли по ложному пути, но и вообще изначально выбрали заниматься ерундой, которая стоила им нервов, сил и выдержки.       Однако кусочки диадемы, едва все оказались на столе, легко прикрепились друг к другу, как только стали ближе: их концы были словно намагничены! Милан соединил последнюю частичку, выданную им Аллориумом, и таким образом скрепил два полукруга в одно украшение, в одну прекрасную диадему. Она не вспыхнула, не засияла божественным светом, но так показалось, потому что волна из тепла, энергии и яростного желания жить хлынула на них, окатив с ног до головы. Милан почувствовал, как тело налилось спокойствием и негой, и непроизвольно закрыл глаза. Как только он распахнул их вновь, вокруг была далеко не уютная комната; кожа покрылась мурашками от колючего холодка, влажности и стылого дыхания горного тумана.       Он знал местность вокруг, ведь именно оттуда началось его долгое приключение.       Туманный лес, как называл его Стефан.       Ребята стояли рядом, такие же удивлённые, дезориентированные и чуточку испуганные. Диадема пропала. Милан ощутил, как невольный страх сжал горло и сомкнул тиски на груди. Взгляд сам собой пополз вверх, туда, где когда-то проходил фуникулёр… Небо было так плотно затянуто дымкой, что даже верхушки елей съедались в расплывчатой акварели тумана, поэтому увидеть тросы фуникулёра было невозможно. Склон, поросший могучими деревьями, плавно уходил ввысь. Густая дымка давала разглядеть многое, но утаивала важное, подтирала силуэты иллюзорным ластиком, обнажала лишние, пугающие штрихи чёрных веток и упавших стволов, игралась с реальностью, как хотела, одним дуновением капризного ветерка разметала проплешины здесь и создавала их в другом месте, словно задёргивала завесы на сцене театра, переводя внимание зрителей с акта на акт.       Милана уже раздражала подчёркнутая театральность последних эпизодов на их пути! Хотелось уже откровенной реальности. Воздушная лживость так и витала во всём, что касалось хрупкого двуличного искусства, каким бы искренним и понятным оно ни желало казаться. Не зря тени так любили спектакли…       — Идёмте. Только вас и ждут… — просьба прозвучала так властно и знакомо, что Милан невольно шагнул вперёд, ещё даже не разобрав, кто её сказал и куда звал; когда он поглядел на Стефана, то заметил, что тот тоже выглядел удивлённым и взволнованным и явно ничего сейчас не говорил. Тогда похожесть голосов объяснялась только…       — Дядя Драган?!       Из тумана вышел глава Мараца. Милан с интересом разглядел его обманчиво спокойное лицо и потемневший от горя взгляд; среди них всех именно Драган понимал, что им предстояло сейчас узнать или выслушать, и уже заранее вспорол своё прежде глубоко спрятанное в сердце несчастье.       — Ничего не спрашивай, Стефан, — Драган посмотрел на племянника трагически насмешливо и, отгадав наперёд его бесконечно упёртые вопросы, сразу поставил перед фактом: — Скоро вы сами всё узнаете, хотя, признаюсь, мне будет очень трудно… Это как обнажить себя перед всеми. Кое-кто среди вас с этим сталкивался.       Драган посмотрел на Милана коротко и с долей уважения, а потом отвернулся. Неужели и он тоже слышал ту исповедь у водяного дракона? Милан уже давно жалел, что совершил подобные публичные слушания своей самой трепетной истории, но поделать ничего не мог: если она ушла в народ, пусть обрастает поучительной легендарностью или оттеночным фарсом — может, одно из двух, а может, и всё сразу…       Они пошли следом за Драганом, пока тот совсем не растворился в жемчужной дымке. Путь занял недолго, минут пять или семь; земля, неживая и каменистая, скрипела под ногами мелкими камнями и сухими ветками. Ноги то и дело запутывались в сухостоях или утопали в игольчатом жёлтом море, которое нанесло сюда с хвойного леса по бокам. Драган остановился уже на следующем разреженном от деревьев клочке и кивнул ребятам: что бы ни случилось, оно произойдёт здесь. Милан вгляделся в толщу тумана и вдруг с удивлением обнаружил одинокую фигуру, чуть левее от центра, где уже выделялся главный герой этой безумной трагедии. Однако внимание привлёк почему-то тот, что прятался, или думал, будто прятался… По опущенным плечам, напряжённой шее и склонённой голове (поза вечно отверженной невидимки) Милан сразу угадал, что это Константин. Для чего он пришёл сюда? И почему Драган был так спокоен на его счёт?.. Разве не стоило ожидать от него какого-нибудь обмана?       — Я пригласил сюда всех, кто был мне близок, — словно отвечая на его вопрос, туман прорезал тот сказочный, бархатистый, даже как будто прежний голос ласкового юноши, что являлся Милану во снах. Только теперь нечто ужасно жестокое и ледяное просвистывало в нём, лишая былой звонкости и надежды…       Белые спирали дымки разошлись в стороны, как портьеры, и позволили рассмотреть Лиярта, стоявшего в профиль. Поворачиваться он не спешил, но Милан всё равно с трепетом разглядел его: барочная, падкая на излишества красота сочеталась в нём с природным, естественным обаянием и чувственной невинностью, ещё чудом не стёршейся из его далеко не чистой души. Вокруг него даже разлилось мягкое облако свечения — божественного, взятого украдкой у самих звёзд и восхитительного! Он весь был таким: пронизанный с головы до пят, внеземной, страстный, привлекательный. Нетрудно было понять братьев, сходивших по нему с ума…       — Сегодня будет последний раз, когда я смогу вернуться по-настоящему, — говорил Лиярт дальше, но не двигался с места; даже взгляд скосил набок — всё, лишь бы не поворачиваться к ним. — Потом даже моя диадема не поможет, хоть тысячу раз попробуй её склеить…       Милан, как и его команда, ничего не понимали. Пока что Лиярт говорил для них изящные, тонкие, но безумно сложные мысли. Драган же, судя по напряжённому лицу, стиснутым губам и терпкой боли, замутившей прежде ясные голубые глаза, прекрасно всё знал… Даже Константин выплыл из тумана и подошёл ближе; но верить его образу, бесстрастному, равнодушному и идеально обточенному, было опасно. Только взгляд — цепкий, жаждущий, пристальный — он забыл подменить и всё смотрел на любовь и погибель своей жизни так, как сотни лет назад, когда страсть и тёмное желание всецело обладать Лияртом затмили ему рассудок…       — Так давай же приступим к главному! — с едва сдерживаемым нетерпением попросил Драган. Но Лиярт, так и не обернувшись, улыбнулся печально и задумчиво, как улыбается всякий родитель глупой наивности своего ребёнка, наперёд зная, что просто и легко не бывает никогда.       — Не торопись, мой милый… — это «мой милый» резануло слух притворной мягкостью: как будто Лиярт и правда хотел приласкать прежнего и, видимо, своего первого возлюбленного, но голос, столько лет лишённый любви и потерянный в забвении, ожесточился, огрубел, не разделил больше нежных чувств и потому полыхнул насмешкой. — Сегодня особенный день — с нами теперь храбрые юноши, нашедшие все части диадемы и вернувшие меня к жизни. Они заслужили узнать правду… — с этими словами Лиярт наконец развернулся к ним полностью, и Милан застыл — в ужасе, ворохе вопросов и, главное, в обострённом желании справедливости. Ведь так, как было, просто не могло быть! Лиярт такого не заслужил! Ну почему же всё обернулось именно трагическим перевоплощением? Почему Лиярт стал им?       И одновременно всё складывалось как нельзя логичнее: увлечение црне тварями, их постоянное изучение и куча опасностей, связанных с долгим пребыванием рядом с ними… Но разве так мог получиться Владыка, тот самый — беспринципный, жестокий и лживый, против которого защитники вышли с кровопролитной войной и которого всё же уговорили на компромисс? Неужели Лиярт настолько увлёкся тёмными искусствами, что и сам стал его печальным носителем? Да, так, конечно, бывало — насколько Милан мог судить по всяким легендам и преданиям, даже хоть по детским сказкам, но неужели Лиярт, стоявший настолько выше всех, создатель местных земель, красот, природы, допустил в своё божественное сердце так много тьмы?..       Тем не менее перед ними стоял наполовину Владыка, наполовину Лиярт: одна часть лица принадлежала красивому юноше из снов, а вторая, закрытая серыми пластинами, с безжизненной кожей и равнодушным глазом — тёмному обезумевшему существу, которое недавно устроило подлый манёвр с нападением на Марац. Одежда тоже принадлежала разным половинам: с одной стороны — золотистая курточка и штаны, словом, тот наряд, что создатель защитников носил всегда, а с другой — мрачные пластины, закрывавшие тело наподобие доспеха. Контраст изумлял, вызывал неловкость и раскаяние; особенно больно было Милану, который всё же чаще других видел Лиярта прежним. Но создатель, видно, ожидал такой реакции и лишь безмолвно подошёл к ним ближе, давая разглядеть своё падение.       — Ты Милан, верно? — спросил он, повернувшись к нему, и тускло улыбнулся одной половиной лица. Милана пробрало от пронзительного, испытующего взгляда Владыки и одновременно захотелось довериться — но только Лиярту, который глядел на него уже мягко и внимательно. От противоречия царапало горло и немело в затылке, но Милан заставил себя судорожно кивнуть в ответ. Создатель хмыкнул и склонил голову, тряхнув копной шелковистых волос, растерявших в тумане своё золото; Милан, через воспоминания Константина, ещё помнил, как отчётлив был их сладкий запретный аромат в конце, в последней сцене, когда всё вокруг пропиталось истомой, мускусом и грустным небытием.       Лиярт задумчиво произнёс, обращаясь к нему:       — Я выбрал тебя не просто так, чтобы показать всё, пережитое мною. Поймёт ли обычный человек, не побывавший на самом дне своих обманутых чувств, что испытал я? Вряд ли. — Золотой глаз смотрел с тёплой поддержкой и благодарностью, в сером искрились молнии. — Поэтому чужое хрупкое сердце и отзывчивая душа, однажды оскорблённая, разве не благодатная площадка для разворота моей трагедии? — он произнёс это чуточку резче, чем планировал, и Милан даже почувствовал слабый укор в его словах, но стерпел — мог ли он злиться на искажённого, уничтоженного Лиярта, чьё тело так сильно поела тьма? Лиярт же, вздрогнув, поглядел на него с горьким сожалением, на какое была вообще способна одна, живая, половина его лица, и терпко прошептал: — Прости, Милан… Я правда благодарен — тебе и твоей команде — за помощь. Сейчас… — он дотронулся ладонью до лба и поморщился, едва пальцы коснулись холодных шершавых пластин, — мне трудно быть кем-то одним. И я… очень сожалею о том, какую боль причинил всем вам, — он окинул взглядом их компанию и тяжело вздохнул. — Црне твари управлялись только мной и слушались лишь меня…       — Лучше расскажи, что именно произошло, — сдержанно прервал его Стефан, ещё сохранивший остатки самообладания и к тому времени отошедший от первого шока. Хмурая складка прорезала его лоб, совсем как у дяди, и, стоя рядом, они ещё сильнее напоминали друг друга. Причины затолкнуть гнев поглубже в сердце у него были, подумал Милан. Чёрные звери разорвали его родителей почти у него на глазах… Он мог бы безрассудно кинуться на Лиярта с мечом, но не стал этого делать — решение трудное, но, конечно же, верное.       Лиярт оценил эту выдержку, благодарно глянул на Стефана, отвернулся от них и взмахнул рукой. Бесформенные туманные клочки послушно сплелись в завитки и спирали и продолжали двигаться — вязко и медленно, желая собраться в какую-то картинку. Пока они складывались, Лиярт пояснил:       — Мне трудно будет рассказать всё самому, без помощи уже забытого прошлого. Через сны получилось очень здорово, хотя и слишком откровенно… К тому же я не мог показать всё со своей стороны — моё сознание постепенно искажалось и к концу уже перестало быть достоверным, — Лиярт коротко посмотрел на Драгана, а Драган — на него; быстрого, скомканного, казалось бы, даже равнодушного взгляда хватило, чтобы с горечью осознать: они любили друг друга и, к несчастью, любят до сих пор. Милан впервые видел, чтобы Драган позволил крошечной слабости блеснуть на самом дне своих безупречно уверенных глаз. А Лиярт, ожидая боли, распахивал грудь для сотен отравленных стрел, которые, он знал, скоро вонзятся в него…       — Поэтому покажу через маленькие сценки, — очнувшись, закончил Лиярт и снова плавно завертел кистью. Туман закружился следом — густо, как сливочная сметана, и теперь податливее складывался в узнаваемые картинки. А Милан спрашивал себя: что же прекрасной паре Драгана и Лиярта помешало остаться друг с другом? Какое невыносимое разногласие отбросило их по разные стороны баррикад?       И каково Драгану было биться против своего нежного, ласкового Лиярта, когда тот обратился в монстра и уничтожил прежний Злате-Марац?..       — Тот роковой день, когда я оступился, нельзя назвать концом или точкой отсчёта — смотря с какой стороны смотреть на то, что произошло, — тихо начал Лиярт, и его голос слегка звенел каменной, ледяной искусственностью, привычной Владыке. Туман сложился в уже знакомые покои создателя в Золотом Мараце, средоточии изящества, роскоши и воздушной архитектуры. На кровати, среди размётанных одеял и подушек, свернувшись под пледом, лежал отрешённый, испуганный юноша; волосы липли к влажному лбу, сам он тяжело дышал, а взгляд… взгляд искал утраченной правды и самого себя, тоже утраченного — в соке страсти и разврата, но находил лишь стену, испещрённую царапинами от разбитых фарфоровых вещиц.       — Всё началось задолго до того дня… — Лиярт махнул рукой, и зыбкие, синюшные тени тревожно забегали, выкладывая мозаику следующей картинки. — Как вы знаете, я втайне изучал црне тварей. Константин помогал с иллюзиями, сокрытием моих походов и защитой — словом, почти со всем. — Туман извернулся в серию эпизодов, где Лиярт и страстно влюблённый в него юноша гуляли по опасным лесам и натыкались на мёртвых зверей, которые желали их прикончить. — Драган глубоко в душе знал о наших вылазках, даже пытался сорвать их и часто спорил со мной, но в конце концов лишь смирился… Понял, что переубедить меня невозможно.       Знакомые сценки почти семейных разборок промелькнули мимо зрителей: Драган, статный, но уже такой серьёзный и закоренелый в своих убеждениях юноша, со страстью и рассудком доказывал притихшему и готовому одной фразой оспорить всю его речь Лиярту, что связываться с чёрными тварями — рискованное, ужасно рискованное дело! А толку мало — разве что ещё раз убедишься: зло есть зло, и оно больно ранит тех, кто не понимает с первого раза… Однако смелый Лиярт шёл наперекор тому, кого так страстно любил; к несчастью, он был одарён божественной силой, напоен величественным дыханием стылых звёзд и освещён яростью жизни. Он был возвышенней тех существ, которых создал, каким бы умом и рассудком они ни обладали. Поэтому он чувствовал обязательство, священный долг — перед тем, кто отправил его сюда, что надо выяснить тайну чёрных, уже давно мёртвых существ, появившихся здесь до него.       — Тут я должен сказать, — хрипло заговорил Лиярт спустя несколько кадров, — что, несмотря на все наши разногласия, мы с Драганом любили друг друга. В этом легко признаться сейчас, тогда же — любое слово жгло, как раскалённый уголь, любая эмоция щипала, как ядовитый сок, и всякий день в голове перекатывались тяжёлые шары мыслей: это неправильно, это странно, этого не существует… — Лиярт снова посмотрел на Драгана, а Драган, горестно дрогнув губами в отчаянной улыбке, полыхнул никак не угасшей любовью во взгляде. Обманчивая внешняя сдержанность заставляла думать, будто он спокоен и рассудителен. Но Милан видел, как всё его существо рьяно тянулось к Лиярту, готовое наплевать на сотни лет одиночества, вражды и отчуждения. Драган готов был простить Лиярта хоть сейчас и освободить его… Не он ли стоял за тем неизвестным защитником, много лет назад пришедшим за частичками диадемы к другим созданиям?       Милан всё больше и больше распутывал заскорузлый узел этой истории.       Туман медленно перекатывался из одной нежной сцены в другую: вот Драган, на вид четырнадцатилетний юноша, знакомится с Лияртом на официальном приёме, затем они случайно встречаются у реки и Лиярт по секрету выдаёт все самые лучшие и красивые места рядом с городом, а внимательный и не по годам серьёзный защитник слушает так цепко и живо, что, казалось, спроси сейчас Драгана, о чём они тогда говорили, он расскажет всё слово в слово! Время шло, мальчишка рос, становился выше, умнее, осознаннее. Лиярт перестал быть недосягаемым божеством, каким-то идеалом, о дружбе с которым, как говорили взрослые, простым защитникам нечего и мечтать; он перестал быть красивой декорацией и запретным идолом — он стал для Драгана своим, понятным и близким. Они подружились из-за схожести чувств, которые к ним испытывали другие; один — великий создатель, второй — блистательный молодой человек с острым умом, продуманной стратегией на любой случай и явно успешным будущим. Сбегая от рамок, ограничений и жёстких ролей, они упивались отдохновением друг в друге.       А любовь рождается слишком быстро, особенно когда вокруг — золочено-спокойная жизнь, гармония архитектуры и природы, а ещё бесконечные холсты посеребрённых лесов и лазурных рек. Особенно когда впервые находишь в ком-то своё отражение, слабости и россыпь огненных, готовых вспыхнуть сейчас же чувств…       — Мы стали очень близки. Любовь — именно такая, незамутнённая долгом, высшей целью и лишённая какой-либо невинной дружеской ноты — случилась со мной в первый раз, — устало продолжал Лиярт, заставляя ленивый туман ворочать картинки ушедших светлых деньков. На них Драган и Лиярт, хоть и ужасно загруженные каждый своей работой и обязательствами, выкраивали час или кусочек сапфировой ночи, дабы уединиться и хоть немного вкусить блаженные роли таинственных влюблённых. Увитый плющом балкон, тёмная галерея, свидание за холодной мраморной колонной, побег в ближайший лес, секретный ход между комнатами, ведущий прямо в покои Лиярта… Кадры мелькали сочно и радостно, показывая учтивого, неловкого Драгана и мягко подталкивающего к первому шагу Лиярта; словно сказочные иллюстрации в книжке, они излучали добро и совершенство искренности! Только вот зрители пока видели самое начало этой книжки и ещё не знали горя, поджидающего их на следующей странице.       Милан обратил внимание на Константина, стоявшего поодаль от них, но тем не менее слушающего рассказ. Тщетно он силился замазать выражение скорби и ревности на лице, будь он трижды искусным иллюзионистом! Истина всегда неприглядна, и её неровные узелки проглядывали сквозь великолепное шитьё миража. Каково было слушать несчастно влюблённому, что трепет его сердца, мучение его ночей, грустный шёпот тревожной души, изливался в яростных чувствах к другому? К тому, кто, по его мнению, был недостоин столь изысканного идеала?..       Константина и его поступки трудно оправдать, но Милан мог понять неистовство раненого, отравленного одиночеством и нездоровым влечением сердца.       — Но вся наша идиллия заканчивалась на том, что я стремился изучить тёмное происхождение загадочных тварей, а Драган хотел этому помешать. Бесспорно, он приводил здравые аргументы, и, ведомый любовью к нему, я не раз был готов бросить начатое… — судя по эмоциональным спорам нарисованных туманом Драгана и Лиярта, увиденное Миланом во сне было частым явлением. Двое возлюбленных пылали страхом и негодованием: один искренне боялся потерять другого, а второй ставил в вину узкое мышление первого. Ссоры кончались мирно и страстно, с мягкого наставления Лиярта о том, что он обещает быть осторожнее, но толку для будущего приносили мало: решение смазывалось за изнурительным примирением, часто сокрытым в стенах храма, в той маленькой комнатке, куда никто не имел доступа и где стояла — для вполне очевидных и разгаданных Константином целей — обитая красивой тканью кушетка…       — Моя же сущность оказывалась сильнее — не любви, конечно, а той слабости, которую внутри нас взращивает любовь, — говорил Лиярт, одним махом разбивая картинки угловатого, колючего, а всё же настоящего счастья. — Вы знаете, друзья, что нам с Константином удалось, ценой моего наполовину оглохшего уха, поймать живую тварь, сковать её цепями и спрятать в одной лесной пещере. Я приходил к ней и под присмотром своего милого стража изучал: отрезал то шкуру, то плоть, желая докопаться, из чего состоят црне твари, наблюдал за поведением, даже пытался приручить — правда, безуспешно…       Лицо Константина посветлело, когда туманные картинки сложились в счастливые для него эпизоды: счастливые от близости к идеалу и собственной нужности. Опасность грозила растерзать их на каждом шагу, но иллюзионист, глядя на прошлое, сбросил десятки лет и снова обратился в того ясноокого юношу, каким был подле своего божества, подле неотразимого Лиярта.       — Кроме того, я старался как можно чаще проникать на поля боя с чёрными тварями — под личиной какого-нибудь защитника, конечно же, чтобы посмотреть за ними вблизи, увидеть как можно больше особей и разнообразие их поведений. Ведь тот, что сидел у меня на цепи, уже давно потерял всякий интерес к уничтожению защитников и людей и, как видно, даже желал своей смерти — ну, точнее, быть растерзанным на сотни кусков, мёртвым он уже был… — Лиярт усмехнулся сухой, механической усмешкой, и Милан всё меньше сомневался, что Владыка был только его кошмаром, плохим сном, второй личностью, на время захватившей добрую половину. Возможно, тёмная сущность уже крепко срослась с его истинным ликом и теперь Лиярту стоило больших трудов держать знакомую всем маску на виду… Картинки же метались в боевой, эпической агонии всех запечатлённых создателем битв.       — Тогда я заметил первое откровение, которое поразило меня до глубины души! — вялотекущий рассказ наконец оживился кровавой сценой, где какого-то человека пожирала чёрная тварь — раздутая в размерах лисица с неестественными клыками. Она выдрала его сердце и сбежала. — Я запоминал, записывал всех убитых — как бы мне ни было их жаль, на листе отражались только бездушные цифры и факты, — у Лиярта дрогнули губы — сострадание ещё не выкипело из его раскалённого сердца. — И это помогло: однажды, где-то на приграничных территориях, где чаще всего и проходят битвы, был растерзан защитник без глаза. Я всегда упоминал в своей статистике особые приметы убитых — или просил об этом командиров отрядов. Как оказалось, не зря… Совсем скоро я обнаружил в лесу, недалеко от места битвы, црне тварь — тоже без глаза.       Защитник из тумана с повязкой на глазу плавно перетёк в одноглазого волка.       — Потом были ещё примеры: если от зубов чёрного зверя умирал какой-нибудь человек или защитник с особенными характеристиками — нет глаза, хромал и прочее, то затем я обязательно находил тварь с таким же недостатком! Да, тут могла быть и случайность, простое совпадение, или я где-то недоглядел, однако… — Лиярт тут же озвучил догадки Милана и предостерегающе глянул на их компанию, чтобы и не думали перебивать. — Дальнейшее это только подтвердило! На тот же момент я, воодушевлённый, что приблизился к отгадке, долго обсуждал это с Константином — хотел бы и с Драганом, но знал: его принципиальность погубит радость открытия и мы вновь сильно поссоримся… Поэтому молчал и с тоской обдумывал бездну вопросов, которую только разверзло это открытие: люди и защитники перерождались в црне тварей? Или, выдирая их сердца, мёртвые звери совершали определённый ритуал для порождения ещё одной? В любом случае, даже если с их созданием было что-то понятно, возникало неразрешимое противоречие: а как появилась первая тварь? Ведь не из воздуха же она взялась… Тут мне остро не хватило Драгана: его ума, рассудительности и… — Лиярт запнулся, поглядел на любимого с тоской и застывшей в мёртвом янтаре любовью и прошептал: — Да просто его не хватило, целиком и полностью!.. Кому я вру?       Константин, вначале возгордившийся своей исключительной ролью для миссии Лиярта, теперь же стоял — побагровевший, униженный и вновь отметённый на задворки любовных склок двух созданий, безусловно превосходивших его. Милан и разделял его горькие, больные чувства — чувства зазря растравленного мальчика, покорённого своим идолом, и осуждал того сластолюбца, развратившего в итоге ослабленного, нуждающегося в друге Лиярта.       Драган скорбно прикрыл глаза и молчанием ответил на глубокую страсть, о которой, конечно, знал и так.       — Но потому мы с Драганом и не могли примириться, что наша суть, то, что мы любили друг в друге, жестоко противопоставлялось, лежало на разных полюсах, — объяснил Лиярт равнодушно и даже немного насмешливо и сцепил две разные руки за спиной — как символ своего двуличия. — А мы только и могли, что на время покидать их и снова возвращаться на пьедесталы собственной морали… Я всё больше рисковал, всё чаще выбирал проводить время с чёрной тварью, чем с Драганом, и думал: ещё немного, и озарение придёт! Мне казалось, ответ крылся за ближайшим поворотом, за следующим зверем, к которому я подберусь ближе… И вот тут мне не хватило выдержки, строгости Драгана. Я оступился… правда, мог всё исправить, но жажда риска, жажда выйти за границы возможного, испытать свою божественную сущность оказалась сильнее!       Лиярт, скривившись от боли, яростно замахал руками, разгоняя картины ещё размеренного прошлого.       — Однажды чёрный зверь ранил меня… — Туман показал пещеру и двоих её обитателей: скорчившегося над прокушенной рукой Лиярта и затаившуюся в углу тварь. — Я потерял бдительность и подошёл к волку ближе, думая, что он уже смирился со своей ролью. Ведь все недели он казался скорбно-тихим и даже перестал на меня нападать! Константина тогда со мной не было — я пошёл один намеренно, не хотел дёргать и так загруженного работой юношу… Обычно он трепетно оберегал меня от любой опасности, держал волка на прицеле и вовремя показывал меч, стоило зверю осклабиться. Но в тот день я решил, что справлюсь… — Лиярт склонил голову набок и грустно улыбнулся. — Все несчастья похожи и начинаются с дурацких мелочей, с крохотных несовпадений…       — В самой ране от црне твари нет ничего опасного, — продолжил Лиярт, когда собрался с мыслями и вернул голосу холодное равнодушие. — Многие защитники получали их и, если не теряли много крови, то выживали. Если рана была неглубокая, достаточно забинтовать и выпить пару каплей снадобья, приготовленного нашими лекарями — своего рода противоядие от выделений мёртвых животных… Для глубоких травм это снадобье капали прямо внутрь. Но получить его дозу так или иначе было необходимо. — Лиярт тяжело вздохнул и разметал картинку к следующему эпизоду — где он, пошатываясь, выходил из пещеры. — Я же лекарство не принял.       Драган горько, разочарованно покачал головой, переживая ошибку возлюбленного как в первый раз. Константин задумчиво сжал губы.       — Я плеснул на рану заживляющей жидкости, перебинтовал её и уже взял пузырёк с лекарством, но замер, — Лиярт сделал пару шагов вперёд и повернулся к ним лицом; позади него медленно текли туманные картинки. — Мне сделалось дурно, голова резко закружилась, тело сковала смертельная усталость. Но я всё ещё мог откупорить крышку и сделать глоток… Он бы решил все мои проблемы. Я повалился на землю и, обуреваемый лихорадкой, стал ждать. — Туманный Лиярт упал рядом с пещерой и зачарованно глядел на перебинтованную ладонь. — Я знал: убить меня какому-то яду или даже тёмной жидкости не под силу. Но вдруг… вдруг это и есть ключ к разгадке? — Лиярт настоящий взволнованно и с интересом обвёл их одним глазом, в котором ещё тлела тяга к доброму, к знаниям и жертвам. — Вдруг яд сумеет приоткрыть мне какую-нибудь тайну? Вдруг истина кроется за опасной чертой, переходить которую раньше у меня недоставало сил? Я ведь уже многое понял, больше, чем кто-либо из защитников, которые лишь глупо боялись тварей и стремились побыстрее их убить… Так что надо было просто перетерпеть боль и лихорадку и соприкоснуться со тьмой — дабы лучше её понять и осудить.       Но что-то точно пошло не так, понял Милан. Даже сама идея принять в себя частичку тёмного уже вызывала сомнения: неужели Лиярт был настолько самоуверен, что не боялся худшего варианта? И правда, божественную сущность им, простым людям, понять не дано: она стремится к идеалу, преодолению, риску, жертве, но отнюдь не к спокойствию и безопасности. Ей всё надо исследовать и подвергнуть критике, но принять на глупую веру — нет уж, извините, это удел её милых созданий…       — Пока я лежал на земле и бредил, — Лиярт с печальной усмешкой обернулся к своему туманному двойнику, скорчившемуся от боли и жара, — мне привиделся сон. Точнее… даже не сон, а отрывок из прошлого! Я быстро разобрал, что, как бы мне ни хотелось воображать, будто я вижу всего лишь галлюцинацию или бредовые миражи, перед моими глазами проносилось нечто правдивое, имевшее место в какой-то момент безбрежного прошлого. Я увидел себя создающим чёрных тварей, — зависшая в напряжении рука бессильно упала, крутившиеся ею эпизоды из тумана застыли в черновом наброске: размытый Лиярт, стоя среди ощетинившихся скал, игрался с црне тварями, как с безобидными щенятами.       — Это совершенно уничтожило меня… — та половина, что принадлежала настоящему Лиярту, жестоко раскаивалась в деянии, о котором даже не помнила; другая же, облюбованная Владыкой, противоречиво кривила рот в усмешке, а единственный глаз залился самодовольством. — Я не помнил ничего такого… да и мог ли совершить зло? Моя миссия, казалось, буквально этому противоречила! Но вот он я, создающий чёрных тварей, и неумолимая правда, которую мне пришлось принять… — Лиярт до сих пор глубоко страдал из-за печального и жестокого положения дел и сейчас вскинул подбородок с гордым, обречённым одиночеством, с каким вынужден был тащить правду все эти годы.       — Я понял, когда в бреду смотрел на самого себя в образе Владыки, что всё это произошло до моего пробуждения как Лиярта. Я-то думал, что те радостные светлые дни растерянности и осознания важности порученной мне миссии были первыми… Первыми и чистыми, какими они и должны быть для такого существа, как я! Но всё оказалось тщетно и пошло… В поиске злодея в своей жизни главное — не наткнуться на самого себя, — Лиярт, тихо усмехаясь, с глухим обречением говорил прописные истины, а всё же как изнурительны и тонки они были! Его трагедия обострялась ещё и тем, что по своему призванию он противопоставлялся Владыке и лихорадочно искал способ сделать жизнь всех — людей, животных, загадочных существ — лучше и безопаснее. А нашёл себя, своё второе эго, жуткое и тёмное…       — Очнулся я уже затемно и скорее вернулся во дворец, пока меня не хватились… Константин заметил мою рану и встревожился не на шутку, сотню раз переспросил, выпил ли я лекарство, и заботился обо мне. Даже пошёл наперекор брату и серьёзно повздорил с ним, когда наотрез отказался говорить, что со мной произошло и откуда такая рана… Но вскоре всё забылось, я выздоровел и пытался быть прежним собой — потому что просто быть собой уже не мог.       Туманного Лиярта одолевали видения, кошмары и обрывки его жизни, когда он, жестокий Владыка, порождал тварей. Порождал так же, как это потом станут делать сами твари… Милан поморщился: он вырывал людям сердца и, обволакивая тёмной энергией, вдыхал в них вторую, противоестественную жизнь. Мерзко, тошнотворно, грубо! А как это пережил сам Лиярт — можно только догадываться… Всё сильнее Милан уверялся: никак. Увы, никак.       — Я изменился, ужасно изменился!.. — Лиярт закрыл ладонью ещё способную на чувства сторону лица и горестно склонил голову. — Спокойствие навсегда забыло дорогу к моему сердцу, а разум заполнили странные, фантасмагоричные желания и идеи. Я не жалел, что позволил яду отравить себя — иначе бы никогда не узнал жестокой правды, но одновременно я жутко боялся: нет, не того, что будет со мной — умру или нет, безразлично, а что будет со всеми, кто окружает меня? Не стану ли я для них роковой опасностью? Вдруг посреди ночи я вырву сердце из груди Драгана, поддавшись наваждению? Или прямо в лесу нападу на Константина, вообразив себе, будто он — црне тварь? Такие провалы в реальности случались со мной, и я не знал, что могу натворить, пока буду без сознания, пока буду им…       — Близкие друзья, а уж особенно двое важнейших людей для меня в мире, Драган и Константин, замечали перемены, — хрипло заговорил Лиярт после короткой паузы, а его двуликое лицо снова стало бесстрастным. — Но не могли ничем помочь: причина расплывалась, я молчал или отмахивался бледными объяснениями, а время вязко тянулось, обнажая мои резкие вспышки, отчуждение и одиночество. Константин ужасно страдал, разрываясь между братским долгом и преданностью мне, — Лиярт снова махнул рукой, и картинки показали безропотное следование Аметиста за своим идолом: сквозь опасные вылазки в лес, обманы всех вокруг и создание иллюзий на грани сил. — Но, боюсь, Драган страдал ещё больше, ещё невыносимее, ведь прежний ласковый Лиярт потихоньку утекал сквозь пальцы и огрызался желчью на любовь…       — Думаю, ты и так знаешь, Лиярт, — Драган прервал его порыв самобичевания и глянул внимательно, многозначительно, с целой россыпью захороненных на дне чувств. — Знаешь, что даже тогда я любил тебя и не переставал ценить с той же нежностью, как и прежде… Только вот уже не понимал, взаимны ли чувства и что я сделал не так, если вызвал такое отторжение. Я просто хотел услышать правду и принял бы её; любишь ты меня или нет, моё сердце так и осталось в твоих руках, но я стал бы сдерживать себя…       — Знаю, мой воинственный дракон, прекрасно знаю, — Лиярт выдавил жалкую улыбку, потому что вторая часть лица окаменела в тихой ярости и Владыка плотно сомкнул свою часть губ. — И потому виню только себя в тот вечер, уже всем так печально известный и ставший позорным достоянием публики… Мне лишь грустно оттого, что я превратился в символ порока, в суровое назидание всем влюблённым или только готовым раскрыть свою душу, — Лиярт покачал головой, и золочённые даже без солнца, тугие пыльные кудри мягко потряслись в такт. — А ведь я хотел только показать: искренняя любовь возможна между всеми существами, невзирая на их происхождение, земное ли, божественное или какое-то другое… Да даже более того: я вовсе и не желал становиться никаким примером, никакой легендой или историей, а просто хотел размеренно и тихо любить! Получилось же всё совсем наоборот: двое моих близких людей погибли — из-за меня…       Всё неизменно сходилось к тому роковому дню — да, Лиярт говорил, что не всё на нём закончилось и ничего с него не начиналось, однако тяжёлый запах скорби и катастрофы уже завис в воздухе, и Милан чувствовал его даже сквозь сон, сквозь туманную прослойку.       — Я потерял над собой контроль, — Лиярт устало закрыл глаза и терпко выдохнул. — Каждую ночь меня преследовали кошмары: как я создаю чёрных тварей, одну за другой, одну за другой. Вязкая паника и тошнотворное страдание — вот кто теперь закрепился в моих настойчивых, безумных друзьях! Я больше не ведал спокойствия, не чувствовал спасения и только чаще позволял себе смелые, рискованные мысли — слишком дерзкие для того общества советников, которое я сам же и собрал! Защитники, управляющие Злате-Марацом, начали беспокойно на меня поглядывать и шептаться в кулуарах дворца: всё ли в порядке с их создателем? Может, он болен? Десятки лекарей осаждали меня чуть ли не каждый день, дабы справиться о моём здоровье!.. Но никто не видел, не знал, что язва, грызущая меня, поразила вовсе не тело, бессмертное, здоровое и сильное, а мою душу — как оказалось, худую и тонкую.       Дни и ночи сменялись вокруг застывшего, туманного Лиярта, но сам он оставался равнодушен, задумчив и печален. Юный, по уши влюблённый Константин вился вокруг него послушной собачонкой, только и дожидавшейся крохотной ласки и подачки. Глухой к его чувствам и замёрзший во льдах своего разочарования Лиярт иногда бездумно потворствовал его надеждам и напрасно распалял буйную, готовую для чудовищного взрыва душу: то крепко обнимет, то рассеянно поцелует в лоб, то обронит скользкое словечко, падавшее в сердце иллюзиониста пламенной охапкой. Драган тоже появлялся среди этих дымных набросков и вызывал только тихую жалость: властный, суровый юноша, одним словом умевший перевернуть ход дела, разбивался вдребезги перед избранником своего сердца, стоял на коленях и вымаливал прощение за выдуманные грехи, расточал нежнейшие, не сходившиеся с его образом ласки и терпеливо сносил все отмашки, капризы Лиярта, своими грубостями рубавшего глубокие шрамы в его душе. Да, он был таким не всегда и частенько сразу же замазывал неприятное ощущение от своих поступков коротким послушанием, но Драган хорошо его знал, чтобы сказать: от него веяло жестокой, снисходительной фальшью.       А любовь терпкая и жгучая сносит всё, кроме вранья.       — Я бы хотел, чтобы вы поняли, — Лиярт снова внимательно оглядел толпу молодых ребят, для которых это откровение звучало впервые. — Всё мною сказанное — не оправдание. Я должен был повести себя по-другому, должен был кому-то довериться — Драгану или Константину, не держать позорную тайну при себе, что я потихоньку обращаюсь во тьму… Но я ошибся и сделал то, что, должно быть, сделал каждый из вас, будь вы на моём месте: я мнимо уберёг близких от тягот и страданий, не осознавая, что это приведёт лишь к большим мучениям… — Лиярт расстроенно всплеснул руками, и тревожные эпизоды из дымки сменились одиноким юношей, что свернулся в клубок в своих богатых покоях.       — Драган вполне справедливо требовал правды, просил довериться ему и высказать всё, даже если это окажется тяжким и болезненным для нас обоих. — Туман снова рисовал двух влюблённых, стоявших друг напротив друга и впервые не находивших слов; неловкость и молчание сплелись в серебряный узел, затягивавшийся на их шеях. — Он-то думал, я просто-напросто разлюбил его и всё не могу заявить о разрыве… Это сводило его с ума, моего трепетного Драгана! — похоже, Лиярт (по крайней мере, настоящий) глубоко сожалел, и дрожь прошила его голос пунктиром. — Но однажды даже в нём взыграла гордость — более откладывать её было унизительно — и он пришёл ко мне с твёрдой решимостью поставить точку в наших отношениях, если я хотя бы выскажу долю сомнения. А я в тот момент был куда неустойчивее, чем считал: от яда чёрных тварей меня начало сурово лихорадить, теперь уже каждый день, и разум сузился до крохотной белёсой точки, сквозь которую ещё проглядывала реальность.       Мысли о том, чтобы продолжить создание особенных существ, закреплённых за стихиями, мешались с иными, тёмными и развращающими, ожесточались до образа клыкастой твари и гибли под тяжестью отравленной крови. Даже удивительно, что тени получились всего лишь подлыми, искушёнными в утехах и двуличными… Лиярт ещё умело сдержал мрачную сущность Владыки, рвавшую по швам его собственную.       — Я пытался излечить себя сам, каждый день хлестал баночки с лекарством, которые ещё и мерзко воровал со складов, но вы и сами понимаете: это было бесполезно, даже если бы я пил их вместо воды. Ведь трудно излечиться от того, что уже часть тебя, что было твоей сутью задолго до отравления, а отравление лишь открыло тяжёлую правду… — Лиярт вспомнил о картинке и нервно дёрнул ладонью — туман начал расплываться, смазывая в отрешённой боли лица героев. — Драган что-то говорил, кричал, требовал ответов, а я глядел на него равнодушно, будто видел впервые. От безразличия стало страшно даже мне — Драган же вообще сошёл с ума… Его слова звучали справедливо: «Так не может больше продолжаться. Мы уже давно не возлюбленные. Ты принимаешь меня как гостя, раз в два дня, постоянно скрываешься и убегаешь… Как бы я ни старался, ты не рассказываешь мне, что случилось. Излишне напоминать, что я бы принял любую правду — о тебе, твоих чувствах и слабостях», — Лиярт грустно улыбнулся и прервал цитату: — Признаюсь, тут я захотел открыться Драгану, вручить жалкое подобие Лиярта, которого он любил, и раскаяться. Но… не смог. Попросить о помощи всегда так сложно… Драган продолжил: «Если ты остыл ко мне, я не буду злиться, мешать твоему счастью и просто отойду назад — ты ведь меня знаешь… Даже если ты полюбил его. Я пойму… Он предан тебе и станет хорошим спутником. Только… отпусти меня, прошу. Хотя бы ради той светлой памяти, что осталась в тебе после наших лет счастья».       Милан бы слабо поверил, что Драган способен на такую речь, но любовь и с ним самим совершила метаморфозы — что уж тут говорить о человеке скрытном; они, как известно, хранят в сердце чувства куда более яркие и безумные, чем кажется на первый взгляд.       — Я не сжалился, — Лиярт скорбно опустил голову и вздохнул. — Я усугубил драму, которую мог бы решить одним предложением, даже одним кивком, если бы выбрал путь, предложенный настрадавшимся Драганом. Но я не отпустил его… Сказанное в тот вечер было жестоко и мерзко. Упрёки и злость, процеженные сквозь больное сознание, посыпались на возлюбленного, и между нами разверзлась глубокая пропасть — теперь уже навсегда. Я винил идеального, преданного мне Драгана во всём: и в навязчивом внимании, и слишком высоких требованиях, и якобы желании видеть во мне личность, которой я не являюсь… Какого же бреда я наговорил! — Лиярт грустно улыбнулся, и первая, чистая и блестящая от искренности слеза мягко скатилась по его щеке. — Сейчас бы Драган, наверное, и не поверил в такое… уж точно усомнился бы, всё ли со мной в порядке, если я скажу подобное! Но в тот миг, обозлённый, с сердцем нараспашку, заплёванный моими ядовитыми словами, он сдался. Уже слишком мало сил осталось у того, кто раньше так богато их расточал…       Туманный Драган смутно понял причину, но увидел одно точно: Лиярт заявлял о разрыве. А самое унизительное — он не говорил об этом прямо, не отпускал его на горькую, но честную свободу и не признавался, что полюбил другого, пусть даже и его младшего брата. Он просто отплевался едкими, может быть, в чём-то и справедливыми обвинениями и покрепче завязал поводок на его шее: «Ты мой и будешь моим, пока я так хочу» — для кого это не станет свирепой пощёчиной, гнусным оскорблением?       Для тех, знал Милан, кто любви отдаёт свои достоинство и честь, ставя эти драгоценнейшие дары на неизбежный проигрыш в жестокой игре. Разве не таким был он десять лет назад? И разве отличался от него Стефан, когда потакал грубым насмешкам глупого Дмитро?       — Мы окончательно разругались. Драган затронул — и не без основания — моё пагубное влияние на Константина, и, возможно, в его словах звучала ревность, но всё же не только она: я принимал огромные способности Аметиста за данность и нещадно, как теперь понимаю, использовал их для вылазок в лес и других обманов. А как вы знаете, именно с иллюзиями защитникам следует быть осторожными: любая жажда властно перекроить мир по собственным макетам ведёт к уничтожению разума, к необратимым сдвигам личности и утерянной связи с миром настоящим. Я не видел, не замечал, как мой милый помощник потихоньку сходил с ума, как он надрывался и из кожи вон лез, только бы обеспечить мне самую лучшую иллюзию. Я восхищался его творениями, хвалил его способности, а к тому моменту и сам позабыл, где границы дозволенного, которые я же когда-то и прочертил, чтобы уберечь иллюзионистов от преломления реальности… Уберёг всех — ну, или многих, но, как всегда, только не того, кого желал бы спасти…       Константин всё ещё слушал рассказ с деланым равнодушием; при упоминании себя коротко вздрогнул и стиснул губы, как от ужасной боли, пронзившей огнём все нервы. Мутные серые глаза давно клубили внутри океаны ожесточённых, сгнивших чувств — так мёртвая любовь становится лишь чёрной безмерной тоской, попадая в отравленную душу… Милан разгадал его напускную чёрствость: в своей глубине Константин оставался тем чудаковатым, болезненным мальчишкой, ждущим ласковой подачки от обожаемого божества.       Туманный Лиярт распрощался с Драганом, выгнал его из комнаты и только затем понял, что натворил. Тьма и свет мигали в некогда рассудительном, здравом божестве, будто он стал каким-то чудным фонариком! Он и ощущал себя теперь не более чем посмешищем… Вот тогда ярость и хлынула наружу.       Любимые статуэтки из дорогого фарфора — изящные, украшенные позолотой и столь редкие для тех земель — полетели в стену. Лиярт хотел причинить себе боль — и морально, и физически, поэтому не боялся осколков, ступал по ним и всё желал увидеть свою кровь. Так он почувствует, что она ещё не обратилась в чёрную желчь, не поглотила его целиком… что он пока остался подобием человека и не начал своё превращение в мерзкое тёмное существо!       — Я осознал, что любовь — абсолютно всё, но только не то, с чем мы привыкли её ассоциировать, — тихо продолжил Лиярт; картинка в тумане истончилась и расплылась — дальнейшую грустную историю все знали и так. — Ясное и жуткое видение озарило меня: я, закованный в тяжёлые чёрные доспехи, восседаю на троне в своём мрачном дворце, а вокруг меня — лишь скорбь, одиночество и пустые воспоминания, которые растравляют меня, злят, терзают — но никак не наполняют волшебством и мечтательностью ностальгии! Я очнулся, закричал от боли и разочарования и тут обнаружил рядом с собой взволнованного, чуть ли не плачущего от безысходности Константина — он пытался забинтовать мою руку и отодвинуть от разбитых фарфоровых статуэток. Я подумал: что угодно, только бы не то будущее, которое привиделось мне во вспышке… только бы не одиночество, не забвение, не глухота собственного сердца! Только бы никогда не остаться одному и с тьмой вместо души! Ощутить хотя бы капельку тепла и… на время забыть, кто я.       Лиярт выдохнул, расправил напрягшиеся плечи и развеял картинку застывших в полушаге друг от друга юношей. У одного исполнилась давняя и запретная мечта, у второго обрушился мир. Радость и страдание сплелись друг с другом, дабы затем навсегда испачкать себя скверной. Чем развращённее и сладостнее казались ласки, тем жёстче было пробуждение, когда каждый из них понял свою правду: Лиярт — о предательстве и подлости, Константин — о безудержной и уродливой страсти. Милан подозревал, из-за чего они могли смертельно обидится друг на друга, и это было справедливо: Аметист винил своего более опытного друга в подталкивании к запретному, а Лиярт — в беззастенчивом использовании его слабости и отрешённого состояния. Но был ли смысл в этом сейчас? Милану показалось, что, по крайней мере, Лиярт уже давно простил необузданному юноше его скорбное влечение…       — Всё, что случилось дальше, я помню с переменным успехом, — Лиярт снова показал себя — растерзанного, опозоренного и брошенного — в кровати после любовной утехи. — Моё поведение, видно, стало таким вызывающим и опасным, что однажды меня на целый месяц заточили в покоях; а после этого я умудрился провести црне тварь прямо во дворец! Может быть, я её и создал… Они плохо поддавались какой бы то ни было дрессировке и уж тем более управлению, могли напасть даже на меня, поэтому до дворца я её дотащил каким-то чудом. Можно вообразить, какой переполох случился… Тварь успела поранить нескольких защитников, прежде чем её уничтожили. До этого я часто и невпопад предлагал какие-то безумные идеи об изучении тёмной сущности прямо на собраниях — точнее, в этих идеях было разумное зерно, но я так бурно прикрывал его сверху шелухой из скомканных мыслей и обрывков, что советники только недоверчиво косились на меня и тихонько просили лекарей добавить мне дозу успокоительных отваров. Так что после того инцидента с тварью во дворце все сразу поняли, кто виноват… да я и не скрывался. Думаю, именно тогда началось тяжкое и печальное для моих советников раздумывание по поводу того, что делать с их обезумевшим создателем дальше.       — Я пытался тебя спасти… — глухо добавил Драган, и благодарная половинчатая улыбка прилетела ему в ответ. — Ещё задолго до этого происшествия с чёрной тварью во дворце среди влиятельных советников поползли слухи о твоём крайне бедственном состоянии. Одни шептались, что ты сошёл с ума, другие — что устал от своих созданий и теперь желаешь от них избавиться, а третьи же подобрались до опасного близко к истине: они считали, что ты нахватался тьмы, пока блуждал по лесам за тварями, и весь Злате-Марац на грани гибели…       Туман, повинуясь Драгану так же, как и Лиярту, обрисовал несколько эпизодов во дворце: защитники прятались по углам, по тайным нишам и, воровато озираясь, делились крамольными мнениями о своём создателе, прежде таком чистом и непогрешимом. Чем больше их было, тем открытее и смелее они становились; вот два советника собрали уже в маленькой комнатке всех, кому поведение Лиярта нравилось всё меньше, и обсуждение стало бурным, эмоциональным и долгим. Драган, как мог, старался попасть на такие собрания, но многие защитники знали, как он близок к Лиярту, поэтому доверяли тайны осторожно.       — Приходилось всячески изворачиваться, чтобы разузнать настроения в совете, — Драган сложил руки на груди и задумчиво нахмурился. — Кого-то удавалось подкупить, но другие не шли на сделку принципиально и затевали нечто грандиозное… Кое-что мне удавалось вызнать, и я успевал подготовить Лиярта — хотя бы чуть-чуть привести его в осознанное состояние — до того, как на него обрушивался шквал проверок, а в покои заявлялась толпа лекарей. Советники поначалу хотели доказать, что Лиярт невменяем и уже не отвечает за свои действия — сошёл с ума, проще сказать, — и после этого не только сложить с него полномочия, и так довольно сократившиеся, но ещё и запереть его подальше от города. Ради безопасности, конечно… — Драган расстроенно ухмыльнулся и покачал головой. — Жалкие трусы! Конечно, теперь, с высоты своего опыта и управления городом, я могу понять их страх. Но не жестокость, с которой они хотели расправиться со своим создателем — и даже почти сделали это…       Лиярт горько усмехнулся и смиренно закрыл глаза, как бы показывая, что давно принял и жажду насилия, и боязнь перед неизвестным у людей, с которых так отчаянно срисовывал своих прекрасных защитников. Создания не получились идеальными, как бы он ни старался, и человеческие слабости, забытые, преданные забвению и порицанию, упрямо встопорщились в их личностях, как первые подснежники спустя долгую степенную зиму. «Будь ты хоть способное божество, хоть создатель: если собираешься делать существ подобных человеку, будь готов, что идеал всё равно вернётся к своему угловатому образцу и рано или поздно захочет тебя свергнуть», — с грустью подумал Милан. Он бы поделился этой мыслью со Стефаном — откровенность вошла в привычку, ведь возлюбленный хорошо понимал его, но прервать увлекательный рассказ Драгана не решился — когда ещё глава Мараца будет таким разговорчивым?..       — До инцидента с чёрной тварью у меня получалось или убеждать советников, или отрезвлять Лиярта. Да, мы больше не были возлюбленными и расстались ужасно, но я не мог бросить его… не мог просто с равнодушием вернуть его проблемы, словно никогда раньше мы не клялись, что теперь и разочарования, и радости между нами — общие! — даже в этих сдержанных словах таилась, потрескивала яростная любовь, и голос Драгана давал слабину, дрожал и ломался, пока он вспоминал о тех печальных событиях. — Я всё пытаюсь выразиться изящнее и даже приукрасить, но… я не переставал любить его — даже в самую минуту гнева и злости, когда он винил меня во всех грехах мира. Вот в чём горькая правда… Лиярт мог вырвать меня из своего сердца и, пожалуй, лучше бы сделал это; но наоборот быть не могло.       Любовь была единственным уязвимым местом расчётливого, умного Драгана. Он умел отлично интриговать, рубил чужие судьбы и репутации, хитро лавировал между полярными мнениями нервозных защитников и всегда добивался своего, но, когда дело коснулось его возлюбленного, оказался беспомощен. Трепетные чувства подвели его, и вместе с Лияртом они медленно падали на дно… Такая давняя, банальная, но от того не менее печальная история!       — Я долго не понимал, что же скрывает Лиярт, — обеспокоенно продолжил Драган, и туманные картинки бегло задрожали. — Верить слухам было, конечно, глупо — чего только не скажут во дворце! Но и отмахнуться от них не получалось — всё-таки не могло подобное возникнуть на пустом месте… Лиярт же упрямо молчал, сколько бы я его ни расспрашивал. Поэтому какие только обоснования «всего лишь усталости» и «простой измученности» нашего создателя я не приводил! Иногда обман удавался, иногда — нет и Лиярта приходили изучать, вытрясать из него душу и искать признаки слабоумия… Но вот после того, как црне тварь оказалась во дворце, мне перестали верить, уже окончательно. Да и трудно что-то придумать, когда жизни всех подверглись опасности, а Лиярт даже не скрывал своего участия… Тогда дворец загудел от негодования, а советники экстренно собрались обсудить наказание для Лиярта, при этом боясь, что в любую минуту он мог превратить дворец в поле битвы. Меня посадили под стражу, Константина не нашли — к тому моменту он редко появлялся во дворце и я даже не знал, в городе ли он… Я сбежал, оглушив стражников — они думали, что двое человек и запертая дверь станут препятствиями для меня, но недооценили, — Драган усмехнулся и исподлобья посмотрел на Лиярта. Своей живой половиной тот ласково ответил на его взгляд.       — Конечно, я старался причинить как можно меньше ущерба всем, кто вставал у меня на пути, — Драган прокашлялся и стиснул пальцы в кулаки, чем выдал своё волнение. — Мне не хотелось усугублять наше с Лияртом и так плачевное положение тем, что я ещё и вредил защитникам… Но они порой были так назойливы и так резво стремились меня остановить, что можете представить, как это раздражало! — Драган бросил беспокойный, хмурый взгляд на племянника и его команду; показаться молодому поколению злобным и вспыльчивым, даже когда ему было столько же, сколько и ребятам, он не желал, но Стефан, сделавший первый шаг к примирению между ними, тускло и понимающе улыбнулся. — Я хотел вывести Лиярта из дворца и даже города и спрятать где-нибудь, но он отказался и упрямо стоял в комнате — сдвинуть его можно было только силой… Тогда я не вытерпел и рассказал ему всё, что услышал за последние недели. Объяснил, что, если мы сейчас не уйдём, будет суд с жестоким наказанием и защитники не остановятся, будь Лиярт даже высшим создателем… Но он и к этому оказался равнодушен! Он казался вообще таким отстранённым и холодно насмешливым, что я посмел дать ему пощёчину — хотел увидеть хотя бы долю эмоций, но всё было тщетно! Тогда я откровенно спросил: ты правда создал чёрную тварь или тебя подставили? Лиярт улыбнулся грустно, безумно и всё наконец рассказал.       Драган замолчал и дал туману немного поговорить за него: бессильный и давно сдавшийся Лиярт откровенно поведал о том, какую ошибку он совершил, впустив в себя тьму. Он говорил намеренно мрачно и жутко, желая напугать Драгана и поскорее отвратить его от себя; сказать прямо: беги, спасайся, пока не поздно — было бесполезно: Драган иной раз упорствовал сильнее Лиярта. Хитрый манёвр провалился: защитник слушал, бледнея с каждой секундой, но любовь из сердца выжечь не мог. Лиярт явно настаивал: «Я теперь монстр. Я могу убить тебя в любой миг и, увы, даже не вспомню об этом… Отдай меня на суд. Пусть меня наконец покарают согласно закону». Драган, вероятно, знал — или догадывался — о том, какое наказание хотели дать его возлюбленному, и оттого противился.       — Я клялся Лиярту, что услышал только обрывки из тех ужасных разговоров о предстоящем суде, но уже по ним мог сказать: виновного ждала жестокая казнь и смерть в мучениях. Советники не желали просто изгнать Лиярта или заколоть его ножом — не теперь, когда на карту был поставлен их авторитет… Они желали суровой расправы, дабы показать: все едины перед законом в их маленьком государстве. И если даже создатель переметнулся на тёмную сторону, стал заигрывать со злом, то и его ожидала кара, никаких поблажек, — Драган сжал губы и кое-как подавил злость. — Но каким бы красноречивым я ни был, Лиярт оставался равнодушен к моим воззваниям! Я уже отчаялся, а время было драгоценным: счёт шёл не на минуты, а на мгновения, и каждая наша проволочка, лишний спор и даже слово усугубляли хороший план по спасению, который я выдумал… Советники не были дураками и уже наверняка прознали о моём побеге. Дворец потихоньку окружали, закрывали все выходы и лазы, и путей отступления становилось всё меньше.       — Признаюсь, в моей голове даже заискрилась пугающая идея — оглушить Лиярта и, взвалив его на себя, хотя бы силой унести из дворца, — продолжил Драган. — Но я не успел даже задуматься, как бы это сделать: из окна комнаты виднелся внутренний двор, и по нему уже бежали стражники… Две минуты — и они будут здесь. Никогда ещё так сильно я не благодарил знания о тайных коридорах и проходах дворца! Но при этом я понимал, что вечно убегать мы не сможем: где-нибудь нас точно поймают, а один против толпы… я не справлюсь, даже если соберу всю свою ненависть. Надо было придумать что-нибудь более хитрое и, желательно, быстро… Лиярт к тому времени немного пришёл в себя, начал испуганно оглядываться и, не отпуская моих рук, просил спасти. Видимо, услышал через окно лязг оружия, яростные крики защитников и наконец понял, что справедливого суда не будет…       Туманная картинка взвилась энергичными спиралями: с мечом наперевес, луком и стрелами за спиной и тройкой маленьких кинжалов, Драган решился на смелый, даже дерзкий побег. Лиярт бежал за ним, мёртвой хваткой вцепившись в руку. Драган наверняка ругался и мысленно проклинал эту дурацкую задержку: согласись его упрямое божество ещё пять минут назад, как легче бы всё стало! Но реальность суровела с каждым мигом: стражники бежали по параллельным коридорам и находили — иногда убитыми, иногда просто оглушёнными — своих товарищей и, обещая свирепую расправу, отдавали приказы окружать с другой стороны и рыть дворец до последнего камня. Всё, только бы найти вероломного создателя и переметнувшегося к нему выскочку! Драган всё это тоже знал: переждать где-нибудь в тайном местечке замка уже не получится — покои Лиярта были перекрыты и к тому же однообразны, плоски, без единой зазубрины, а побег за пределы стен был уже невозможен — судя по грохоту с нижних этажей, там хорошо подготовились к появлению предателей.       У Драгана имелся план, но настолько кровожадный, что дороги назад, к мирному существованию с защитниками, уже не будет. Как всегда, его находчивый ум пошёл от обратного: что если не пытаться сбежать из дворца, чего ожидают от них стражники, а забраться поглубже? Найти комнату, откуда отдаются приказы, и навязать свои условия ослабленной стороне?       Настоящий Драган уже проговорился об этом, и Милан вновь восхитился его сообразительностью.       — Мой план был жесток, но смягчить его я уже не мог, да и не хотел, — с печальным вздохом признался защитник и взмахнул рукой, меняя податливую дымку. — Совсем скоро я передам рассказ Лиярту, ведь ему больше ведомо, что тогда двигало им и какой выход он нашёл для себя… Ну а тогда мы коротко сговорились — бежим к одной из комнат в гуще дворца, где, как я помнил, любили собираться начинающие революционеры, и пробуем брать одного из них, самого важного, в заложники. После я требую за сохранение его жизни дать нам спокойно уйти из города. Таков был план… Если бы защитники не согласились, я… — голос Драгана осип, — я бы не знал, что делать, честно! Исполнить свою угрозу значило бы развязать кровавую бойню — к тому же ещё и неравную, ведь кто мы вдвоём, пусть и с силами Лиярта, против толпы защитников?.. Но и не исполнить то, на чём я планировал строить свой шантаж, значило показать слабину… защитники бы просто перестали меня бояться и стали бы думать, что я брешу! — Драган закрыл лицо ладонями и грузно покачал головой. — Мне было сложно решиться на это, ведь, если план шёл не по моему сценарию, я проигрывал по всем фронтам: убить и не убить равнялось худшей партии, которую я только мог разыграть… Самый крайний и ненадёжный вариант состоял в том, чтобы попросить Лиярта вытащить нас — да хоть в опасный лес с црне тварями — но всё осложнялось тем, что он был очень нестабилен и уже плохо справлялся со своими силами. Я бы мог привести его в чуть более взвешенное состояние, но волнующая, грохочущая обстановка вокруг мешала этому. Перед тем, как я ринулся на тяжкую битву, Лиярт, как мне показалось, вновь выплыл из своего дурманного забытья, поглядел на меня так, как прежде — ласково, внимательно, и…       Лиярт настоящий улыбнулся смиренно, но с достоинством, и туманные образы слились в жарком, несвоевременном и таком нужном для них обоих поцелуе. Возможно, широкая публика не должна была увидеть подобное, но, с другой стороны, разве они уже не знали о том дне, на которое опустился несчастный Лиярт вместе с очарованным и безумным Константином? После такого короткий и, видимо, последний поцелуй казался эталоном невинности.       — Когда Драган ворвался в комнату, в ней остались всего два советника — главные зачинщики суда надо мной, — продолжил Лиярт вместо главы Мараца. — Остальные защитники разбежались выполнять их задания — искать всех, кто как-либо причастен ко мне и к побегу… Драган напал ловко и стремительно: одного оглушил, второго оставил в сознании, но обоих крепко связал. Умело забаррикадировал окна и двери и, как только в комнату начали стучаться первые стражники, коротко, с присущей лишь ему суровостью безжалостного переговорщика, обрисовал условия, на которых он готов даровать жизни главарей. Конечно, вся эта группа защитников не зациклилась на двух лидерах, у них были и другие, способные повести команду дальше, однако Драган рассудил верно: именно наши заложники подавали хорошие идеи и разогревали ярость в толпе… Правда, план жестоко провалился, — Лиярт озвучил всеобщие опасения — неудачей запахло ещё в начале, когда Драган поставил уж слишком наглые условия. — Защитники посовещались и, ещё взвинченные жаждой мести, отвергли наше предложение: они не могли позволить преступникам убежать из города безнаказанно, даже если жизни их главарей были в опасности. Видно, эти двое совсем распалили их: через стену переговорщики кричали нам, что любой из них готов пожертвовать собой — всё во имя правосудия — иначе зачем им было вообще затевать такое? Хуже, чем иметь дело с бунтом, это пытаться убедить фанатиков! — Лиярт горько усмехнулся. — Я посмотрел на категоричного Драгана, послушал доводы разгневанной толпы, осознал, что мы в ловушке и рано или поздно до нас доберутся и тогда пощады не будет никому… И решил: надо идти на компромисс. Если они не осудят меня, то Драгана разорвут на кусочки вместе со мной, а его потерять я не мог.       Ситуация казалась тупиковой: беглецы сами превратились в заложников, а силы Лиярта никак не возвращались — он боялся, что вместо перемещения сотрёт в порошок их тела. С каждым часом положение расшатывалось и близилось к пропасти; двое защитников уже пришли в себя и даже посмели грубо насмехаться над ними. Дверь, подпёртую массивными шкафами, хотели выжечь — после того, как не смогли сломать, а к окну, пусть и неудобно расположенному, было опасно подходить: его держали на прицеле лучники, хотя забраться через него в комнату, откровенно говоря, никто не мог. Тогда Лиярт отвёл Драгана в сторону и рассказал о новом плане.       — Я предложил следующее: пусть наши условия смягчатся. Свобода будет гарантирована только Драгану — он ни в чём не виноват и лишь хотел меня защитить. А меня… пусть судят, но я соглашусь на справедливое наказание, лишённое животной жестокости! Драган почти не спорил — тоже понимал безысходность ситуации, в которой мы оказались. Но мог ли так просто согласиться с тем, что меня убьют? — Лиярт улыбнулся зловеще обеими половинами лица, и оттого улыбка стала ещё мрачнее и обречённее. — А именно это защитники и планировали. В той или иной форме. Ведь если бы они не уничтожили меня, то червоточина тревоги осталась — вдруг даже под стражей и в кандалах я могу стереть Злате-Марац с лица земли?.. А я бы смог — надо только приложить побольше сил… — бледные губы дрогнули — мысль о кровавой расправе всё ещё приносила боль, даже спустя много веков пребывания в теле Владыки и сотни жертв. — Поэтому мы оба знали, что нас ждёт.       — Драган ушёл договариваться, но я видел, какие мучения одолевают его, и боялся одного: в нужную секунду он сорвёт план и погибнет вместе со мной… Поэтому решился на сумасшедший трюк, о котором думал прежде только как об очередном эксперименте. Защитники уже точно хотели убить меня, скрывая это под словами «лишить сил». Но лишение сил означало одно: мою смерть. Я не существовал отдельно, мои силы были моей сутью… — Лиярт сделал интригующую паузу; по той части лица, что ещё служила добру, пробежала лёгонькая волна дрожи, изогнув золотистую бровь в тяжёлом раздумье.       Решение крылось где-то во тьме, догадался Милан.       — Однако, если заменить мою сущность тем, что проступало в моменты ослепления и безумия, когда я не управлял собой… Вот в чём крылся ответ! Защитники-то не догадывались, что, кроме основных пяти сил, которыми я одарил их, у меня теперь имелась тёмная, но ещё очень тонкая прослойка… Точнее, что-то они подозревали, но так просто вытащить её из меня не могли — в таком случае я бы их бесконечно благодарил. Да, понимаю, что вы думаете… — коротко вздохнув, Лиярт поглядел на печально застывшие, бледные лица юношей. — Вы ужасно разочарованы моим решением. Божество, создатель — а посмел сделать такое! По сути я хотел дать тьме контроль над собой, чтобы она вернула меня к прежнему состоянию, где я был бессовестным Владыкой и порождал црне тварей уже без оглядки на мораль и любовь… Наверное, это меня не оправдает в ваших глазах, но вообразите себе: тот, кого вы любите, кому хотели бы служить всю жизнь, чьё имя ещё вызывает сухой трепет у вас на губах, совсем скоро ринется за вами в пучину смерти! И даже не подумает о себе, ни на одну секунду не засомневается… Это осознание резало, кромсало, выжигало меня и было куда хуже того, что там мне придумали мои прежние создания… Я твёрдо решил: пусть мир дрогнет, закричит от боли и треснет, но измучить Драгана я не дам! — Лиярт воскликнул это запальчиво и резко, словно вновь оказался в запертой, осаждаемой комнате вместе с заложниками, алчущими его смерти, и любимым Драганом.       Милан не осуждал его, даже мог понять: если простое влечение затмевало взгляд и лишало разум прежней остроты, то что уж говорить о сильном и терпком чувстве? Да, любовь не должна была стать горем или бездной, но обстоятельства сжимались вокруг Лиярта и Драгана, обещая растоптать навеки. С обеих сторон зияла серая безысходность; Лиярт выбрал ту, где его возлюбленный мог остаться в живых.       — Тогда бы я побоялся признаться в этом, — перехватил инициативу рассказа Драган, — но всё правда: я подчинился Лиярту только из-за того, что мой план обернулся неудачей. Я бы отдал Лиярта на суд защитников, пусть и более гуманный, как они выразились — но только через свой холодный труп… По-другому получить от меня Лиярта никто бы не посмел.       — Поэтому, когда защитники согласились на наши новые условия, я снова отозвал Драгана к себе и рассказал то, что действительно планировал сделать… — Лиярт запоздало переместил картинки, чтобы клочки тумана сложились верно, и рассеянно улыбнулся. — Перед этим, конечно же, мы оглушили заложников… Драган весь ожил, встрепенулся, когда я поведал ему о единственно возможном выходе. Но и осадил я его быстро: после смены сущности понадобится не менее пары веков, чтобы попробовать вернуть меня обратно. Иначе, от столь частых скачков, я истончусь и уже точно рассыплюсь в небытие… А ещё способ моего возвращения назад, в создателя, оставался и для меня загадкой до самого последнего мига. Я только кратко обрисовал Драгану, что от него может потребоваться и у каких существ, более преданных, чем защитники, стоит искать ответа. Для превращения же мне были необходимы игла и клочок црне твари. Последнее я бережливо таскал с собой уже несколько месяцев — то ли от овладевающего мной безумия, то ли потому что хотел когда-нибудь попробовать и уничтожить себя окончательно… В общем, Драгану пришлось найти мне только иглу и помочь с тем, чтобы растереть в порошок этот клочок и размешать его с водой. Получился своеобразный укол тьмы — я должен был ввести его себе в самый последний момент, когда защитники начнут вытягивать из меня силы… думая, будто я просто стану смертным человеком, а не обращусь в ничто! — Лиярт грустно, лихорадочно усмехнулся и напряжённо помотал головой.       Милан сочувствовал его горю: никто не мог понять столь божественное, неземное существо, разделить его сомнения и поверить в то, что даже он мог испытывать гнетущий страх! Все воспринимали его или разнеженным добром, или жестоким злом, не видя тонкого слоя серой морали, из какой и состояли все человеческие создания на земле… Даже самые близкие извергали предательства, драмы, непонимания и жестокости! Лиярт неотвратимо, с роковой утончённостью стремился к своим истокам, к познанию тьмы и открытию суровой истины. Без этого он бы не стал полностью самим собой…       — Разрешите мне не углубляться в подробности суда, который учинили защитники, — Лиярт с одной стороны просил, а с другой — издевался над слушателями, будто бы это не он снисходил к ним, рассказывая свою историю, а наоборот. — Всё произошло быстро, стремительно и жестоко. Наказание было однозначным и заранее оговорённым: лишение сил. Драган ещё силился убедить их, что это уничтожит меня, но никто его, конечно, не слушал, а в зал суда его привели только после скандалов и просьб — безоружным и закованным в наручники.       Туман распался на обширную картину большого зала, в центре которого стоял хрупкий, связанный Лиярт. Обряд был в самом разгаре: с прежде обласканного и всеми любимого создателя сняли диадему, раскололи её на пять частей и потихоньку вытягивали силы из слабого, измученного тела. Драган нервничал и порывался стянуть с себя наручники — вдруг у Лиярта не хватит сил воткнуть иглу с отравой себе в сердце? Вдруг он зря решил дождаться крайнего момента, когда его начнут избавлять от последней способности, и уже не сумеет дёрнуть даже пальцем? Тогда он умрёт — на глазах у Драгана, и это горе разобьёт его вдребезги; уже ничто не остановит в таком случае гнев, вскормленный чужой кровожадностью и распалённый протухшей справедливостью.       — Я действительно немного ослаб и владел своим телом хуже, чем рассчитывал, — признался Лиярт и размял затёкшие ноги, пройдя взад-вперёд. — Но всё равно решил дождаться, когда у меня отберут последнюю частичку диадемы, и только тогда влил в себя тьму… — тяжёлый вздох отсёк прежнего Лиярта и его новую сущность — мрачную, насмешливую и жестокую. — Это чувствовалось так, будто раскалённое железо потекло по моим суставам, венам и проникло в каждую косточку… Не совсем больно, но мучительно, страшно и одиноко. Я терял сознание, терял связь… я постепенно забывал себя прошлого, но что ещё невыносимее — я забывал его. Его и всех, кого когда-либо любил. — Лиярт исподлобья поглядел на них; янтарный глаз светился болью, серый — ликующей тёмной радостью. — Всё вокруг взорвалось, вспыхнуло, умерло и разрушилось. Всё, кроме, конечно, Драгана. Даже без памяти, я сумел направить свою ярость мимо него; его образ высечен не в моей голове, а в сердце. Я обратился во Владыку, которого вы видели ещё пару месяцев назад, и это странное чувство: я был одновременно и собой, и кем-то другим. Ведь тёмный образ был для меня не чужд… Словно я играл в театрализованном маскараде и просто поменял маску; но не только за внешней переменой крылось таинство — следовало изменить ещё и характер. Кое-что из своего прошлого я помнил, но ничего светлого, доброго, ничего о любви и дружбе… Только обиды, горечь и раскаяние. И вот тут начинается следующий, и последний, этап наших с Драганом отношений.       — Обезображенный тьмой, закованный в уродливые пластины-доспехи, я скрылся среди руин замка на далёкой, затерянной горе и решил, что пережду долгие века там — чтобы никому не вредить и больше не порождать тварей. Но всё оказалось не так просто… — теперь половина Владыки злорадно ухмылялась, испытывая истинное наслаждение от последующего рассказа. — Я считал тёмную сущность чем-то вроде… болезни, наваждения, вынужденного образа, с которым я пересижу несколько сотен лет и вновь покажусь Драгану, а уж он меня спасёт. И как же я сомневался! — голос рассекла бархатистая звенящая молния — холодная, грубая и шипастая; всё более Владыка чувствовал себя полноправным героем этой части истории. — Совсем скоро, даже помня своё прежнее, казавшееся уже таким чуждым имя — Лиярт, я начал замечать: тьма становится привычней, теплее и приятнее. Свет, добро — все эти понятия иссохли и умерли, обернулись забавной легендой и красивой мозаичной картинкой в старом храме, уже никем не посещаемом. Я осознал… вполне отчётливо и ярко, не как в лихорадочном бреду, среди лиловых звёзд тошноты и орбит головокружения, а явно, почему меня создали таким! Почему сбросили на землю строить свой заброшенный Рай и одарили двумя ликами, почему добро и зло чередовались друг с другом, как яростные любовники, и отчего я стал нелепым порождением, печальным грехом и усмешкой их тайной любви! — жёлтый болезненный огонёк зажегся во Владыке, сухие губы дёрнулись в спазматическом кривлянии. — А ответ прост, дорогие слушатели, он лежит на поверхности и, думаю, крепко слит с каждым из вас. Вы родились с этим осознанием, но тащите его наружу только со временем, когда повзрослеете или же когда сгорите дотла в своём ужасном горе… Я говорю о простой двойственности мира, — Лиярт побледнел, отгородился, ушёл в тень — Владыка смаковал свою любимую тему. — Не может быть только одно добро, как не может быть только одно зло… Я вдруг понял, для чего меня сбросили на землю сначала порождать чёрных тварей, а затем уже строить чудесный красивый мир: без вкраплений обаятельного зла мы бы все погибли в удушении! Да, знаю, что вы хотите возразить: почти каждый второй среди вас пострадал — прямо или косвенно — от тёмных зверей… — Владыка сделал учтивую паузу, но договорил без сожаления: — Это неизбежно. Увы, потери всегда будут, и, хотя одна часть меня ужасно сожалеет о вашей утрате, вторая тверда в своих суждениях: так должно было случиться.       — Но на земле и так полно тёмного, злого! — Стефан подал голос, чуть дрожащий от давней скорби по растерзанным родителям, и взглянул на Лиярта вызывающе, смело. — Зачем же ты продолжил создавать црне тварей ещё и ещё? Почему не остановился на уже существующих?..       Лиярт сухо улыбнулся в ответ и внимательно разглядел Стефана. Уж, конечно, он знал о его семье — всё же второй брат Драгана, хоть и не был ему другом, считался близким окружением. Вряд ли Владыка планировал убить именно его, но растерзанные црне тварями люди падали грехом в его душу.       Он подошёл к племяннику Драгана — близко, на расстояние всего пары шагов — и уже не смеялся. Горечь и раскаяние неожиданно пронзили даже тёмную сторону.       — Тьма развращает и обезоруживает, — прошептал он, скользя взглядом по знакомым, заострённо-изящным чертам; Стефан наверняка напоминал ему Драгана в юности. — Разве ты не замечал притягательную силу дурного поступка? Своего рода опьянение и эйфория… А потом неуёмное желание повторить, испытать ещё раз! — Стефан внимал его речам и бледнел с каждой секундой; колючие мурашки прошлись по открытым рукам — а кому такой вопрос не попадёт в цель? — Я… слишком увлёкся, позволил тьме закружить себя в пламенном танце упоения. И ошибся… очнулся лишь в тот момент, когда повёл войска мёртвых зверей против человека, некогда любимого мной.       Лиярт отвернулся от Стефана и шагнул теперь в сторону Драгана; напряжение чиркнуло юркой пташкой из сердца Милана — Стефан на подобные речи мог и не повестись, разжалобить месть трудно. К счастью, инцидент исчерпался, и рассказ продолжился.       — Я поздно увидел, что Лиярт больше не прежний, — глухо заговорил Драган и нервозно сжал кулаки. — К тому моменту мне удалось вернуться во дворец и худо-бедно восстановить своё положение, поскольку вся та элита, жаждавшая уничтожить Лиярта, погибла сама, пока вершила суд. Конечно, по городу ходили разные слухи, но никто в точности не знал, что же случилось во дворце… Я кое-как сумел внедрить официальную и ужасно ложную версию событий: что все те защитники и Лиярт отправились далеко за пределы Злате-Мараца, чтобы излечить последнего от недуга. И что приключение это опасное и долгое… Конечно, вначале мне не верили. Но я хорошо позаботился насчёт того, чтобы иные варианты пресекались и всюду были мои шпионы, готовые ловко поддакнуть тем, кто мыслил иначе, а затем мягко убедить их в обратном. Простые защитники догадывались — и о жестокой расправе, и о чём-то судьбоносном, прошедшем мимо них, но скорее интуицией, чем разумом. Всё-таки мы были его частью, частью нашего создателя, а он отвернулся от нас — каждый ощущал глухую пустоту и разочарование… Сильнейшей волной частицы диадемы разбросало к другим его существам, тоже не знавшим всей правды.       — Почему мне поверили — трудно сказать… — начал Драган следующую часть рассказа, а Лиярт, проходя мимо него, как бы случайно задел пальцами его длинный чёрный хвост. Мелкое, быстрое, нервозное движение — в нём было больше неловкости, чем любви, и всё же такая угловатая ласка обескуражила и сбила Драгана. Вспомнил ли он времена, когда такое звенело между ними доступной расходной монетой? Он замолчал, чуть не дёрнулся в ответной ласке по привычке, но всё же смог удержать себя и хрипло продолжил: — А может, и не поверили… Но делали вид. У меня неплохо получилось взять разочарованное и хлипкое население города в свои руки. То, что мне было дорого, я уже потерял и больше не волновался — всё равно наша следующая встреча если и произойдёт, то через много сотен лет… Горе иссушает человека, делает его жёстче и умнее. Никогда ещё в жизни я так чётко и ясно не видел, что мне следовало делать дальше и как выкручивать управление в свою сторону.       «Всё же я был прав насчёт его ослепления и единственного уязвимого места», — с тёплой горечью подумал Милан. Образ Драгана выковала не любовь, а боль.       — Первое время я только и делал, что занимался внутренней политикой, — тяжело вздохнув, говорил Драган. — Лиярта — точнее, последний образ, который мне от него достался, образ разъярённого Владыки — старался не вспоминать: только бы зря растревожил глубокую рану, так никогда и не зажившую… Правду, кроме меня, знали лишь двое моих братьев: Филип, на момент восстания служивший на границе нового поселения, и Константин, появившийся в городе только после суда. Филип выслушал мой рассказ с пониманием и глубоко сожалел нашему с Лияртом горю. А вот младший брат поразил меня: скорбную новость о превращении дорогого нам существа во Владыку он воспринял равнодушно и даже бросил жестокую фразу о том, что мы все получили по заслугам. Я заметил его нервозность, озлобленность и дикость, но списал всё на ревность, которая, как я знал, никуда не делась, и долгое скитание по диким лесам вдали от города. Правда же стала бы очевидна, сообрази я, сколько сил он потратил и как измучился за всё то время, что покрывал Лиярта… Первые признаки безумия всегда тихи и обманчивы: кажется, что человек просто взвинтился от гущи испытаний — да ведь и времена были какие, на нас свалилось много чего! Но потом видишь: нет, лихорадка засела куда глубже, чем кажется, она, как прилипчивая болезнь, окутала разум и сердце; пропал тот Константин, которого я знал, исчез своевольный, капризный младший брат, чьи эмоции, как мне думалось, я умел расщёлкивать и распознавать, хотя уже давно это было не так… Поэтому ещё долго прогрессирующее безумие Аметиста оставалось для меня тайной. Он даже охотно помогал мне с подготовкой армии, когда защитникам пришлось встать на тропу войны против црне тварей, ощутивших свою власть!       Константин заметно и презрительно искривился, услыхав нежную кличку, которую дал ему Лиярт, из уст ненавидимого брата. Милан успел хорошенько узнать, пока бывал в его снах и его шкуре, что он мог чувствовать сейчас, и ещё не растерял способности сочувствовать — не взрослому мужчине, но сломленному подростку, оставшемуся внутри него.       — Дальше… думаю, дальше рассказывать смысла нет, всё шло примерно так, как вы слышали из истории защитников, — утерев испарину со лба, устало договорил Драган. — Развязалась жесточайшая война между нами и црне тварями. Многие погибли… Лиярт, то есть Владыка, окончательно потерялся в новом образе, и как бы мне ни хотелось уберечь его, причинить ему как можно меньше вреда, я был вынужден сражаться против него со всей яростью, долго скрывавшейся во мне. После окончания войны правду пришлось немного переписать, хотя всё и так складывалось удобнее некуда: защитники считали, что црне твари рассвирепели именно после пропажи Лиярта, который спасал город от хаоса. Однако было и ещё кое-что, укрывшееся от внимания… Условия мира, с трудом достигнутые между нами с Владыкой, — Драган бросил взгляд на Стефана и грустно усмехнулся — смышлёный племянник оказался прав, когда подозревал, что некая тайна помимо Лиярта у дяди ещё была. — Да, мы договорились проводить состязания между защитниками и тёмными созданиями и по их результату выкраивать себе очередной год спокойной жизни… Но Лиярт потребовал кое-что ещё, — Драган значительно сверкнул глазами. — Общество. Хоть кого-нибудь. Он не мог выносить одиночества — это привиделось ему в страшном знамении, ещё в самом начале, пока он мучился от разъедания тьмой своей личности… Лиярт попросил меня раз в пару лет приводить к нему нового человека, которого он обратит в своего раба и тем самым разбавит скукоту своего мрачного жилища. Можете вообразить, какое несогласие вызвала у меня эта просьба! — Драган вздохнул и виновато покачал головой. — Но я исполнил её — потому что был слаб, потому что, даже будучи искорёженным Владыкой, Лиярт всё равно проглядывал сквозь толщу доспехов и серой дымки и владел мной. А мне было достаточно и этой крохи, чтобы уцепиться, броситься с воспалённой преданностью исполнять приказы того, кто был мне когда-то дорог, наплевав на ужасы, кровавую войну и горе — на те подарки, что оставило нам это новое, злое существо!       Драган захлебнулся в эмоциях, сорвался на сиплое шипение и замолчал, скрыв лицо за ладонью. Милан разделял его стыд: опьянение Лияртом коснулось более важных и глобальных вещей, нежели их трудные отношения — вещей, куда подобные сантименты мудрый правитель не должен был допускать. Драган ещё не объяснил, но всё вставало на свои места: и наличие странного фуникулёра, по которому его брат угодил в лапы Владыки, и явная нервозность, озабоченность самого Драгана, когда тот узнал, чей именно родственник попал в ловушку… ведь уговорить Владыку вернуть Николу значило поставить ему взамен кого-нибудь другого! А все свои игрушки Лиярт отлично одурманивал жаждой тьмы…       «И разве не ложились все эти пропавшие люди тяжкой виной Драгану на сердце? Если я правильно помню, через какое-то время их можно было не ждать живыми…» — едкое противоречие блестящей змеёй скользило в душе Милана: он хотел и обвинить главу Мараца, и поддержать его. Вряд ли тот беззаботно засыпал, полный мыслей о чьих-то порушенных судьбах!       — Конечно, в ваших глазах я сейчас монстр… — глухо прошептал мужчина и, отвернувшись, склонил голову набок. — И, пожалуй, мне нет оправданий; любовь — однажды я её преодолел, почему не смог во второй раз? — голубые ясные глаза с мучительным выражением поднялись на них и снова тяжело скользнули вниз. — В общем… с трудом и большим сопротивлением совести я сумел организовать подобие ловушки — не хотел выбирать кого-то намеренно, вершить чужие судьбы и, особенно, видеть глаза этих людей, которых, по сути, отправлял на верную гибель! Чем дальше шёл прогресс, тем больше разнообразились мои ловушки: от простых мешков до… гибельного фуникулёра. Последнее оказалось так хорошо и удобно — жертва сама и напрямую ехала к Владыке, что я на время вздохнул свободно, — Драган с болью посмотрел на Милан и, едва сдержав дрожь, прошептал: — Прости, Милан. Знаю, как это жестоко звучит… Я не желал зла конкретно тебе или твоему брату и почти сразу взялся уговаривать Лиярта вернуть его…       — Но ты потворствовал злу, дядя, а это понять очень сложно! — жестоко перебил его Стефан и посмотрел испытующе, требовательно и прямо. Драган, впервые такой уязвлённый и растерзанный, согласно склонил голову и горько усмехнулся. — Лишь случайно совпало, что очередной жертвой стал брат Милана… Если бы не он, погиб бы кто-то другой, верно? И вся ваша позорная договорённость с Лияртом осталась бы нераскрытой!       Драган не мог ничего возразить. Труднее правды было отвергнуть болезненную правду, накрепко спаянную с твоим существом. Непомерное чувство вины и смирение — вот что осталось; но Драган не был бы собой, если бы даже здесь не извернулся в кротком и тихом ответе:       — Да, я потворствовал. И злу, и любви — для меня они слились воедино, что нездорово и глупо, понимаю… Но это всё лишний раз доказывает, что ваша встреча с Миланом, его появление в Мараце, были важны и необходимы всем — каждому из нас и по разной причине… — Драган внимательно смотрел на племянника, чуточку умерившего пыл, когда речь зашла о его возлюбленном. Сейчас каждый хотел осудить главу поселения, но стыдливо прятал глаза и не мог: едва воображение рисовало им возлюбленного — будущего или уже реального, как тут же перегородка между добром и злом истончалась, становилась хрупкой, как вуаль, и упруго трещала под пальцами. Каждый понимал, что решился бы на опасный шаг ради искренних чувств; Драган просто опередил всех и был смелее.       — Ладно, давайте больше не будем об этом, — Милан чувствовал себя обязанным вступить в разговор и перевести тему. — К счастью для остатков моей семьи, Николу ещё можно излечить и вернуть к обычной жизни, как ты и обещал, Драган. — Мужчина уверенно кивнул. — Остальных уже не спасти, увы… Они обратились в црне тварей, верно? — теперь кивал — с усилием и горечью в глазах — Лиярт. — Как и всех, кого когда-либо убивали эти твари… — Милан задумался совсем о другом, и переплетения собственных догадок увели его в сторону от заготовленных слов. — Постойте, значит… — «И моя мать тоже?..» — Значит той ночью, когда тёмные звери особенно жестоко напали на Марац, я видел свою мать? Она прибежала в виде лани, видимо, предупредить… сначала во сне, потом наяву. Только наяву её плоть была мертва…       Лиярт сочувственно глянул на него и неопределённо пожал плечами.       — Мне не дано знать таких подробностей… Всё может быть. Если это твой родственник, ты почувствуешь.       Пока Милан собирался с духом, чтобы продолжить речь, и зябко дрожал от воспоминаний той ночи — грузной, синюшной и с запахом свежей крови в воздухе, Стефан, по голосу испуганный и взвинченный, ворвался в разговор:       — Так значит и я видел своих мёртвых родителей! Те волки, црне твари, что дали мне уйти, когда мы бежали из Мараца… Я задержался на них взглядом, буквально на несколько секунд. Не зря что-то неуловимо знакомое и при этом до жути страшное показалось мне в них! Да и стали бы другие звери отпускать меня без попытки убить?       — Вы должны будете освободить всех убитых людей! — воскликнул Милан, обращаясь к Драгану и Лиярту, и сжал кулаки. — Они заслужили мирного забвения и вряд ли хотели бы причинять кому-то боль после смерти…       — Это будет трудно, но мы постараемся, — коротко пообещал Драган, а Лиярт, угнетённый долгим соседством со своей тёмной сущностью, равнодушно покачал головой. Милан знал, что приближалась развязка и совсем скоро будет не до выяснения мелких деталей, поэтому спросил — тоном весьма жестковатым, ещё не отошедшим от вспененного горя:       — Драган, расскажи напоследок, почему в прошлый раз не удалось спасти Лиярта? Ты ведь пробовал, мы знаем это по общению с другими существами… Только именно тебя они не видели, но я уверен, что за всем стоял ты.       — Да, так и есть… — Драган поморщился и с явной неохотой начал этот трудный рассказ. — Я сам ходил по этим существам, но попросил брата закрыть меня иллюзией, придать мне другой внешний вид. Это была наша тайна… Спустя несколько веков я решился вернуть Лиярта! Под рукой у меня были все записи о том, где искать прежде не виданных мною существ — я держал многое в секрете, даже от ближайших советников. В тот день, когда Деян по ошибке захватил с собой мои документы, я был очень расстроен и подавлен: вторжением црне тварей, отвратительным поведением Владыки, а ещё тем, что сын одной из некогда лучших лучниц моего поселения оказался в опасности. Я знал, что следовало сделать: попробовать ещё раз вернуть Лиярта, отбросить все страхи и рискнуть… Но ещё я знал, что ужасно слаб для этой выходки: в одиночку не справиться, а верить кому-то я уже не мог… Поэтому, быть может, в той моей забывчивости крылось нечто большее: если кто и мог спасти Лиярта, то только вы, молодое поколение, которому по силам объединиться и дополнить друг друга. Вы справились очень быстро! — Драган слабо улыбнулся, и оттого его похвала прозвучала ещё горестнее. — Гораздо быстрее, чем я тогда… А ведь вам было невероятно трудно. После того провала существа больше не верили тем, кто приходил якобы спасать Лиярта, и уже выдумали какие-то испытания для них.       Драган на минуту замолчал, давая мыслям собраться, и тихо закончил:       — Конечно, зря я пытался скрыть эту тайну и спасал Лиярта почти в одиночку… А ещё мне не следовало хоронить его имя и образ — он заслужил быть известным среди молодых защитников, до которых уже не дошли легенды о былых временах. Я скрывал, потому что боялся — кто-нибудь раскопает его тёмную сущность, прознает о его — нет, уже скорее о нашем — унижении… Мне горько от содеянного, от того, что я мог бы попросить помощи — например, у тебя, Стефан, ведь прекрасно видел, каким смелым ты вырос, — Драган посмотрел на племянника и склонил голову в примирительном, сознающим свои ошибки жесте. — Прости и одновременно прими мои благодарности, Стефи…       Стефан вечно недолюбливал, подозревал дядю, уличал его то в гиперопеке, то в равнодушии, но теперь даже его привыкшая к суровости душа потеплела и размякла — от искренности Драгановых слов и чуткой, боязливой любви, которую он всё-таки носил глубоко в себе. Милан и раньше видел эти чувства — да ведь и трудно ненавидеть того, кто стал тебе фактически вторым отцом. Тяжело вздохнув, Стефан в три быстрых шага преодолел расстояние между ними и обнял дядю — грубо, скомканно и смущённо, а всё же признавая тем самым их полное прощение. Драган успел только коротко потрепать племянника по макушке, и юноша тут же отошёл, чтобы ещё хриплым, но уже обретающим твёрдость голосом спросить последнее, что их интересовало:       — Так что же пошло в тот раз не так? Ты собрал частички диадемы, вызвал к жизни Лиярта, как сейчас, и… Какое условие стало невыполнимым?       — Я не смог его убить.