you, my destiny

      Под светом трех тысяч фонарей Се Лянь держится за Хуа Чэна и дышит.       Без него последний год стал необъяснимо длиннее, чем все те годы, что Се Лянь скитался по Царству Смертных. Там было пусто так, что он не мог этого постичь, все было тусклым и лишенным света. Теперь, после возвращения Хуа Чэна, воздух свеж, а фонари такие яркие, что прогоняют ночь прочь. И вот Се Лянь прячет лицо на груди Хуа Чэна и позволяет себе утонуть в малиновом цвете, с которым ничто не может сравниться.       Хуа Чэн проводит руками по его спине. Затем вниз и снова назад, будто не зная, куда их деть, и к чему бы он ни прикоснулся, кожу Се Ляня начинает покалывать. Слои одежды никак не уменьшают эти ощущения. Это волнующе, опьяняюще и ново. Впрочем, так ли это удивительно? Хуа Чэн — мастер вызывать эмоции, о которых Се Лянь раньше и не подозревал. Эмоции — буря, бушующая против его чувств, готовая одолеть его, если он позволит им.       Он хочет сделать именно это.       Се Лянь потратил так много дней на то, чтобы спланировать, что делать и что говорить, когда Хуа Чэн вернется. Он посадил деревья и починил крышу коттеджа, который считал своим собственным. Он собирал ингредиенты и всегда готовил столько, чтобы поделиться с Хуа Чэном, если тот входил, когда Се Лянь ел. Он должен был знать, что Хуа Чэн вернется, когда не будет ни еды, ни огня, когда кухня опустеет, если не считать остатков, о которых забыл Се Лянь, и когда в коттедже будет пыльно и захламлено, потому что у него не хватило духу что-либо делать с беспорядком.       Се Лянь подозревает, что Хуа Чэн не будет возражать.       Се Лянь поднимает голову и смотрит в единственный глаз Хуа Чэна, широко раскрытый, яркий и настолько полный эмоций, что у него не хватает смелости их понять.       — Саньлан, — произносит он и замолкает. В голове пусто, если не считать этого единственного драгоценного имени, бесконечно отдающегося эхом в ней, — Саньлан, я… Не мог бы ты…       — Да, Дянься? — спрашивает Хуа Чэн. Какая-то часть сердца Се Ляня, эта порочная, собственническая, лишенная тепла грань жаждет снова услышать, как он произносит «гэгэ».       — Ты… Ты голоден? Точно. Я думаю, у меня осталось кое-что, чтобы приготовить. Этого должно хватить на ужин.       Хуа Чэн улыбается. Сердце Се Ляня сжимается, а затем совершает сальто, от которого у него одновременно кружится голова.       — Я бы с удовольствием попробовал стряпню Дянься. Я так давно её не ел.       А у Се Ляня почти нет ингредиентов для использования, но в прошлом он готовил и с меньшим количеством. Он улыбается и начинает поворачиваться, когда Хуа Чэн останавливает его, нежно обхватив ладонями его лицо. У Се Ляня перехватывает дыхание. Прикосновения Хуа Чэна всегда очень трепетные. В такие моменты Се Лянь осмеливается поверить, что то, что он видит в глазе Хуа Чэна, — нечто большее, чем просто мимолетная фантазия, что это надолго и не разрушится при столкновении с реальностью.       Одно дело — цепляться за надежду и свое воображение. Быть разоблачённым перед правдой — это совсем другое, и никто, кроме самого Се Ляня, не знает, насколько сильно он отличается от того, кем был раньше. Несмотря на всё, через что они прошли вместе, Се Лянь не может не бояться, что настанет день, когда Хуа Чэн увидит его насквозь и решит, что им лучше разойтись в разные стороны.       Но затем губы Хуа Чэна оказываются на его собственных, холодные и уверенные, чего не скажешь о сердце Се Ляня, а все мысли перестают существовать. Важен только этот момент, в котором нет ни оправданий, ни притворства, ни прилива духовной силы. Это просто то, что есть: поцелуй, сладкий и продолжительный. И когда Хуа Чэн отстраняется и смотрит на него с нежностью, Се Лянь позволяет себе думать, что то, что у них есть сейчас, останется на всю вечность.       — Я вернулся, гэгэ, — сказал Хуа Чэн так, будто раньше это было непонятно. Се Лянь собирается с духом поцеловать его еще раз, просто чтобы убедиться, что у него не галлюцинации, но вместо этого он просто улыбается и берет его за руку.       — Добро пожаловать обратно, — бормочет он; мягко, спокойно, будто что-то более громкое могло разрушить этот момент, а вместе с ним и Хуа Чэна, — давай зайдем внутрь?       Они так и делают: рука об руку. Хуа Чэн прямо за ним. Се Лянь словно физически ощущает его присутствие. Он хочет, чтобы так оно и было. Се Лянь хочет, чтобы эти губы снова были на его губах, а руки — на его талии. Это был такой успокаивающий жест, когда Хуа Чэн обнял его в первый раз и каждый раз после.       Се Лянь никогда не думал, что у него будет такое, никогда не думал, что он даже захочет этого. Давным-давно незнание делало отказ от этого намного проще, чем было бы сейчас.       Трясущимися руками Се Лянь собирает остатки и при этом роняет сковороду. Она падает на пол с таким громким стуком, что у него начинает звенеть в ушах. Хуа Чэн ничего не говорит. Вместо этого он идет за Се Лянем, непоколебимый, как тень. Когда Се Лянь останавливается у плиты, он делает то же самое. Когда становится очевидно, что он не собирается много двигаться, Хуа Чэн упирает руки в бока. Затем он обнимает Се Ляня за талию и прижимается щекой к его волосам. Никто не произносит ни слова, но Се Лянь клянется, что у него перехватывает дыхание каждый раз, когда Хуа Чэн двигается.       И он делает это движение. Он тыкается носом в ухо Се Ляня и целует местечко прямо под ним. Он напевает в волосы Се Ляня — это какая-то мелодия, может быть, даже колыбельная, но она не кажется знакомой.       — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн после того, что кажется вечностью, — ты дрожишь.       — А, да?       — Да, — веселье в его голосе заставляет кожу Се Ляня покалывать, — тебе холодно?       — Нет. Нет, это не так. Саньлану не о чем беспокоиться, — в конце концов, ночи все еще теплые, и даже прохладное тело Хуа Чэна не может рассеять жар, опустошающий Се Ляня изнутри, — просто… Я…       Хуа Чэн напевает. Он так близко, что Се Лянь чувствует, как вибрирует его грудь, и от этого по спине пробегает еще одна сильная дрожь.       — Ты что?       Се Лянь опускает нож в кастрюлю. В любом случае, он еще не разжег огонь. Он не думает, что сможет приготовить что-то съедобное сегодня вечером; не тогда, когда Хуа Чэн так близко впервые за целый год.       Только сейчас до Се Ляня доходит, что, несмотря на всю тоску бессонных ночей, он забыл, каково это на самом деле находиться в объятиях Хуа Чэна.       — Я… Нервничаю, — признается Се Лянь, но не оборачивается. Его лицо уже горит, а под пристальным взглядом Хуа Чэна стало бы только хуже, — я не… Я не знаю…       — Гэгэ. Дянься. Посмотришь на меня?       И он смотрит. Как он может этого не сделать, когда Хуа Чэн так ласково просит об этом?       Его глаза все еще горят, но улыбка на лице невероятно нежная. Хуа Чэн заправляет прядь волос Се Ляня за ухо и проводит пальцем по его щеке вниз до подбородка. Это призрачное прикосновение, едва заметная тень давления, от которого у него мурашки бегут по коже. Именно так можно было бы обращаться с драгоценным, хрупким сокровищем, и как бы ни замирало сердце, Се Лянь не хочет чувствовать себя сокровищем.       Он хочет чувствовать себя живым. Он не ощущал себя так уже целый год.       — Я не хочу заставлять гэгэ нервничать. Или приносить дискомфорт. Гэгэ заслуживает только того, чтобы чувствовать себя хорошо, — Хуа Чэн проводит пальцем по шее Се Ляня, а в его прикосновении чувствуется ни с чем не сравнимая лесть, — приношу свои извинения, если я заставил тебя почувствовать что-то иное. Это не входило в мои намерения.       Се Лянь кладет свою руку поверх руки Хуа Чэна. Он прижимает ее ближе и ждет, пока пальцы Хуа Чэна не расслабятся и не обхватят его затылок. Что-то вспыхивает в его глазах, когда они это делают.       — Саньлан не сделал ничего плохого, — говорит Се Лянь со всей убежденностью, на какую только способен, — это просто… Просто я. Я не знаю, чего ты… Ждешь от меня сейчас.       Глаза Хуа Чэна расширяются, руки безвольно опускаются.       — Дянься, я бы никогда… — он оглядывается по сторонам, берет Се Ляня за руку и осторожно подводит его к столу. Когда они садятся, расстояние между ними намного больше, чем хотел бы Се Лянь, — я никогда ничего от тебя не ожидал. Чем бы Дянься ни решил одарить меня, я с радостью приму это. Добиться твоего расположения — это уже больше, чем то, на что я надеялся когда-либо.       Каждое его слово всегда звучит так, будто желания Се Ляня были для него законом. Это взывает к давно забытому принцу Сяньлэ, которым он когда-то был, но ничего не делает, чтобы помочь ему разобраться в желаниях своего сердца. Прошло так много времени с тех пор, как он по-настоящему чего-то хотел, что понять это сейчас — усилие, сродни перетиранию песка в сите.       Хуа Чэн пообещал ему искренность. Самое меньшее, что Се Лянь может сделать, это оказать ему такую же любезность.       — Я хочу… Я хочу большего, чем то, что у нас было до… До того, как мы уничтожили Цзюнь У, — нелегко говорить о сердечных делах после почти тысячелетия игнорирования их, но и молчать тоже не годится. Предстоящий путь, возможно, не будет для него ясным и легким, но, по крайней мере, он пройдет его вместе с Хуа Чэном, — и… Не слишком ли излишне предполагать, что ты тоже этого хочешь?       Рука ложится ему на подбородок, холодная и уверенная. Хуа Чэн осторожно приподнимает его голову и гладит Се Ляня по пылающей щеке.       — Это все, чего я когда-либо хотел, — говорит он, и в его голосе слышится эхо более чем восьмисотлетней безграничной преданности, — но я хорошо осведомлен о клятвах Дянься. Если все, что я когда-то получу, — это поцелуй, то я уже буду вне себя от радости.       Клятвы. Верно. Се Лянь и забыл о своих клятвах. Год разлуки сделал их незначительными из-за силы своей тоски.       — Я не могу сказать, насколько… Далеко я готов зайти, — говорит Се Лянь и теребит конец своего пояса. Он трещит по швам — он еще не удосужился его подлатать. Не было никакого смысла делать это в отсутствие Хуа Чэна, — в основном потому, что я никогда не ожидал найти кого-то, с кем я захотел бы стать ближе. Так что я не знаю, понравится ли мне, но… Если это будет Саньлан, я хочу это понять.       — Гэгэ…       — И, — продолжает Се Лянь, потому что если он этого не сделает, то то ничтожное количество смелости, которое он нашел в себе, чтобы высказать то, что думает, испарится и лишит его дара речи. Это такая удивительная вещь — мужество: у него его в избытке, когда дело доходит до борьбы с падшими кошмарами былых времен, но один взгляд Хуа Чэна, и он превращается в неуклюжее месиво, ничем не лучше скромной девушки на выданье, — я тоже хочу… Поцелуя. Но без всякого повода. Я хочу, чтобы Саньлан поцеловал меня только потому, что захотел этого. Как и раньше.       Когда Хуа Чэн улыбается, это похоже на то, будто солнце выходит из-за облаков после сезона дождей. Улыбка творит невыразимые вещи с сердцем Се Ляня.       — Я могу это сделать, — говорит он таким тихим и переполненным эмоциями голосом, что Се Лянь не может удержаться, чтобы не повторить его жест и не обхватить ладонью щеку.       А затем Хуа Чэн наклоняется и прижимается губами к губам Се Ляня.       Поцелуй был сладким и нежным, таким же, как и предыдущий. Сердце Се Ляня трепещет, когда их губы медленно прижимаются друг к другу. В поцелуе нет огня, только мягкое, насыщенное удовлетворение от того, что ты находишь взаимность в наименее ожидаемом месте.       Однако Се Лянь помнит огонь; помнит зубы, язык и пламя страсти, которое он испытал на собственном опыте, когда Хуа Чэн поддался влиянию горы Тунлу. Сколько из всего было от него? Насколько сильно волны энергии усилили многовековую тоску? В тот день Хуа Чэн так сладко застонал, когда Се Лянь запустил пальцы в его волосы и прижал к себе, отражая отчаянную хватку безумной любви призрака.       Сейчас Се Лянь делает то же самое: запускает обе руки в волосы Хуа Чэна и проводит пальцами по его затылку. Хуа Чэн хватает ртом воздух. Это придает Се Ляню достаточно смелости, чтобы нежно прикусить его нижнюю губу.       Хуа Чэн замирает. Он отступает назад, широко раскрыв глаза и рот, и пристально смотрит на него. Под его неослабевающим вниманием лицо Се Ляня становится еще горячее, чем было до этого. А затем, медленно, он улыбается; и в этой улыбке — обещание гибели.       Когда он наклоняется, чтобы снова завладеть губами Се Ляня, он уже не такой милый и нежный. Огонь таится в его поцелуях и на его языке, который такой же умелый и безжалостный, каким его помнит Се Лянь. Он открывает рот и теряет контроль, на который с самого начала не претендовал. Хуа Чэн обхватывает его лицо одной рукой, а другую кладет ему на талию; Се Лянь, в свою очередь, обнимает Хуа Чэна за шею и притягивает его ближе. Твердый пол у стола ни в коем случае не является удобным местом для того, чтобы отдаться зарождающемуся желанию, но они справятся.       В конце концов, это не намного хуже, чем гроб или алтарь.       Если бы Хуа Чэн поцеловал его вот так раньше, Се Лянь бы убежал. Никто не принял бы это за обмен духовной силой, даже сам Се Лянь, который потратил бесчисленные годы своей жизни до Хуа Чэна на игнорирование всех аспектов плотских удовольствий. Может быть и хорошо, что Гуоши не научил его сопротивляться мужскому обаянию. Если бы он это сделал, то Се Лянь не познал бы сейчас сладкую ласку языка Хуа Чэна и чуть менее сладкое, но такое же возбуждающее ощущение, когда зубы время от времени касаются его губ.       Поцелуи постепенно замедляются, переходя от всепоглощающих к целомудренным, а затем и к вздохам, разделяемым на бесконечно малом расстоянии между их губами. Они остаются рядом, прижавшись лбами и запустив руки в волосы друг друга. Пучок Се Ляня распустился; он хватает заколку, которая уже косо болтается, и кладет ее куда-то на стол. Куда — не имеет значения. На данный момент это наименьшая из его забот.       — Это пришлось по вкусу Гэгэ? — спрашивает Хуа Чэн. Если бы он говорил чуть тише, то Се Лянь бы его не расслышал.       Се Лянь любит его так сильно, что от этого у него болит сердце. Но это боль иного рода, чем та, которую он перенес в прошлом году, и он приветствует ее с радостью. Это значит, что Хуа Чэн все еще здесь, рядом с ним. Это значит, что это не сон.       — Будто бы Саньлан не знает, — произносит он так же тихо. Хуа Чэн хихикает и чмокает его в губы, пока он говорит. Затем снова, и снова, и снова, пока Се Лянь не обмякает в его объятиях, испытывая головокружение. Его сердце легко и парит высоко, его кожа пылает, а душа — невесома. С таким же успехом он мог бы воспарить к небесам вместе с фонарями.       — Гэгэ звал гостей сегодня вечером?       — Нет. Конечно, нет, — Се Лянь не ждал никого, кроме Хуа Чэна, — у меня редко бывают посетители, если вообще бывают.       Хуа Чэн что-то напевает себе под нос и проводит пальцем по контуру лица Се Ляня. Его взгляд следует за траекторией пальца.       — Дураки. Но, может быть, это и к лучшему. По крайней мере, они не тратят впустую время Дянься, — его рука опускается сбоку на шею Се Ляня; он оставляет ее там, неподвижную и тяжелую от намерения, — тогда, может быть, мы разойдемся на ночь?       «Мы». Он сказал «мы». Сердце Се Ляня трепещет в груди. Оно кажется слишком большим для его грудной клетки, до краев наполненной наконец-то удовлетворенным желанием.       — Да, Саньлан, — говорит он и ни разу не запинается, — давай.       Они держатся за руки, направляясь к задней части коттеджа. Приватная зона небольшая, ее едва хватает для спальной циновки и деревянной ванны. Присутствие Хуа Чэна заполняет то немногое пространство, которое в нем остается; проникает в каждый уголок и трещинку и просачивается в стены, пока каждый камень и кусок дерева не почувствуют себя похожим на него.       Се Лянь сбрасывает с себя верхнюю одежду. Затем, удерживая взгляд Хуа Чэна так пристально, как только может, он подходит к нему ближе и кладет обе руки ему на грудь в безмолвном вопросе. Кивок — его ответ, и улыбка такая мягкая, что ни один человек в трех королевствах не может быть на это способен — и все же. Он отвечает тем же и протягивает руку, чтобы расстегнуть цепочку с бабочкой.       — Ты уже был в Призрачном городе?       — Нет, — Хуа Чэн неподвижен, как статуя, когда Се Лянь продолжает расстегивать и снимать его пояс, — когда бы я успел? Сначала я должен был увидеть гэгэ. Посмотрим, если ты…       — Если я…?       — Если ты все еще будешь хорошего мнения обо мне.       Руки Се Ляня безвольно опускаются. В тишине вечера его сердце продолжает оглушительно колотиться. Хуа Чэн неподвижно стоит перед ним, и он остается так и тогда, когда Се Лянь выпускает свой пояс из пальцев только для того, чтобы запутаться им в ткани его верхней одежды. Как всегда, малиновой, этот цвет напоминает ему о свадебном одеянии.       Хуа Чэн выглядел бы сногсшибательно в свадебных одеждах, украшенном золотом вместо его обычного серебра. Его волосы в кои-то веки были бы скреплены короной и заколкой такой изысканной, что посрамили бы все Небеса.       — Конечно я буду, — говорит Се Лянь. Искренность, которую он вкладывает в это заявление, бежит по его венам подобно огню, — в трех королевствах нет такой силы, которая могла бы изменить мое отношение к Саньлану.       Усмешка Хуа Чэна звучит в его голосе ясно, как божий день. Се Ляню не нужно было бы смотреть на него, чтобы представить ее, но он глядит и запечатлевает улыбку в своей памяти как еще одно воспоминание в плохие дни.       — И как гэгэ относится ко мне?       Се Лянь легонько шлепает его по руке.       — Я вижу, Саньлан не изменился. Все еще пытаешься обманом заставить меня сделать тебе комплимент.       Хуа Чэн берет его за руку и целует ее.       — Гэгэ — мой особенный человек, — он переходит к тому, чтобы начать целовать пальцы один за другим, — моя причина жить. Если ты почувствуешь ко мне хотя бы малую толику того, что я чувствую к тебе, то это будет поддерживать меня всю вечность.       С каждым произнесенным им словом лицо Се Ляня становится теплее. Каждое заявление — это обещание, от которого у него кружится голова и он хватается за свое бешено колотящееся сердце. Каждая улыбка — это оковы, которые еще крепче связывают их — и на этот раз это оковы, которые он совсем не прочь надеть на себя.       — Саньлан тоже мой особенный человек, — заставить его сжатое горло произнести хоть слово — героический подвиг, но он справляется. И когда Хуа Чэн кладет обе руки ему на талию, Се Лянь, в свою очередь, обнимает его за шею, — каждый день без тебя был кошмаром. Я все время оборачивался, ожидая увидеть тебя рядом с собой, но там никого не оказывалось. Есть так много историй, которые я тебе ещё не рассказал, так много всего произошло, когда тебя не было.       — И я хочу услышать всё. Я буду рад выслушать всё, что Гэгэ захочет мне рассказать.       — Я… — теперь даже у него горят уши, но Се Лянь зашёл слишком далеко, чтобы остановиться. По правде говоря, он не хочет останавливаться, — я хочу готовить для тебя, потому что ты единственный человек, которому это нравится. Я хочу проводить с тобой больше времени, потому что ты делаешь меня счастливым. И я… Я хочу, чтобы Саньлан был рядом со мной, — он смотрит в глаза Хуа Чэну, потому что отвести взгляд в этот самый момент немыслимо, — всегда.       Глаза Хуа Чэна расширяются. Он со свистом втягивает воздух и обхватывает лицо Се Ляня обеими руками. Они холодные, но нежные; нежнее, чем все, что Се Лянь когда-либо испытывал.       — Гэгэ, — говорит он, а его голос превращается в сдавленный, дрожащий скрежет, — ты уверен?       Это напоминает Се Ляню пещеру Десяти тысяч божеств и ужас, который пронизал каждую клеточку существа Хуа Чэна настолько сильно, что воздух вокруг него скис и застыл. Се Лянь почувствовал, как все оборвалось в тот момент, когда он заключил его в свои объятия, чтобы передать то, чего не могли передать слова. Сейчас это уже не то напряжение, но когда он кладет свои руки поверх рук Хуа Чэна, часть его разрушается точно так же, как в тот день.       Это облегчает дыхание.       — Да, — говорит он, — я никогда ни в чем не был так уверен.       Губы Хуа Чэна оказываются на его губах, как только он замолкает.       Се Лянь может по пальцам пересчитать, сколько раз он кого-то целовал — и все равно каждый из них был Хуа Чэном. То, чего ему не хватает в опыте, он восполняет энтузиазмом. Он позволяет своим рукам блуждать по груди и спине Хуа Чэна, и между этим и его попытками соответствовать темпу поцелуя он, должно быть, делает что-то правильное, если низкий стон, который он слышит, является каким-либо знаком. От этого у него поджимаются пальцы ног в ботинках и покалывает кожу.       Он позволяет себе упасть навзничь, когда Хуа Чэн мягко толкает его в грудь. С величайшей осторожностью он опускает Се Ляня на циновку и устраивается на нем сверху. Он устраивается между ног Се Ляня и в его объятиях, будто ему там самое место, будто нет места, где он предпочел бы быть.       Он именно там, где Се Лянь хочет, чтобы он был.       Снять с него верхнюю одежду на удивление легко, несмотря на их близость. Се Лянь небрежно отбрасывает ее в сторону. Извинения застревают у него в горле прежде, чем он успевает их произнести: поцелуи и ласки Хуа Чэна распутывают их точно так же, как и Се Лянь.       Отказ от контроля — это волнующая вещь, когда тот, кому он отдается — это человек, который держит его сердце в своих руках.       — Скажи хоть слово, и мы остановимся, — шепчет Хуа Чэн ему в шею и в то покалывающее место, на которое он потратил так много времени. Оно слегка пульсирует: должно быть, на нем уже появились синяки от всех этих покусываний и поцелуев. Се Лянь никак не сможет это скрыть, иначе он снова закроет всю свою шею, — в любое время. Когда захочешь. У нас есть все время мира.       Сердце Се Ляня переполняется нежностью. Он поднимает лицо Хуа Чэна от своей шеи и крепко целует его. Делать это быстро становится так же необходимо, как дышать.       — Я уже говорил тебе раньше, да? — он двигается ближе, чтобы поцеловать его в лоб и повязку на глазу — и это заставляет Хуа Чэна дрожать в его объятиях, — я не против выяснить все по ходу дела, пока это с тобой. Я доверяю тебе свою жизнь.       Следующий поцелуй — дикий, всепоглощающий. Это заставляет Се Ляня задыхаться, у него кружится голова от близости, по которой он так сильно скучал. Он вцепился в волосы Хуа Чэна, будто это единственное, что держит его в реальности. Сегодня ночью может наступить конец света, и он не будет возражать — до тех пор, пока они встретят конец вместе.       Огонь разгорается у него в паху, и на этот раз он не стыдится этого, но стон, который он издает, когда Хуа Чэн впервые нежно облизывает его сосок, заставляет его лицо гореть.       — Гэгэ… — голос Хуа Чэна никогда раньше не звучал так надтреснуто. Он дрожит, а мышцы его спины так напряжены, что кажутся каменными, — Гэгэ, можно я… Все хорошо? Можно мне продолжить?       — Да, да, пожалуйста! — Се Лянь не рыдает, но это близко к тому. Он позволяет своим ногам раздвинуться шире, и Хуа Чэн немедленно перемещается между ними, чтобы придвинуться еще ближе. Его член тверд и упирается Се Ляню в живот. Член Се Ляня ничуть не лучше: он натягивает ткань его брюк, пульсирует там, где прижат к ноге Хуа Чэна.       На мгновение он теряется в догадках, что делать. Но затем Хуа Чэн захватывает его сосок ртом, а другой зажимает между пальцами, и Се Лянь избавляется от последних своих догадок. Его бедра изгибаются. Он не останавливает движение — его невозможно остановить, как только трение вызывает восхитительную дрожь по всему его телу. Между этим и ласками, которые Хуа Чэн дарит всей его груди, будто он не может выбрать что-то одно, на чем можно сосредоточиться. Се Лянь поддается инстинктам, о существовании которых он и не подозревал.       Его первый намеренный удар по бедру Хуа Чэна неуверенный и безрезультатный; следующие — это попытка найти правильное давление и темп, и каждый из них заставляет затаить дыхание.       С протяжным стоном Хуа Чэн хватает его за ногу, отводит ее в сторону и выравнивает их так, чтобы они лежали вплотную друг к другу, твердый член к другому такому же.       — Гэгэ… — бормочет он в шею Се Ляня сбоку, — гэгэ, это…       Се Лянь приподнимает бедра, и вот так просто все, что хотел сказать Хуа Чэн, становится вообще несущественным. Он отвечает на толчки Се Ляня своими, и вскоре они находят ритм, который заставляет Се Ляня стонать и гладить Хуа Чэна по спине. Хуа Чэн ничуть не лучше: он заглушает свои пронзительные всхлипы, покусывая плечо Се Ляня. В их движениях нет изящества; только основное, всеохватывающее стремление к завершению, пока оно не захлестнет их с головой.       Хуа Чэн заканчивает первый. Его бедра подрагивают, а затем он изо всех сил прижимается к Се Ляню, впиваясь зубами в его шею и бормоча:       — Дянься! — снова и снова сквозь рыдания, сотрясающие его тело. Се Лянь вскоре со стоном следует за ним, его глаза закрыты, а пальцы впиваются в спину Хуа Чэна. Что-то в нем ломается, когда он достигает кульминации, разбивается вдребезги, и на одно ужасное мгновение внутри него возникает зияющая пустота. Затем что-то еще наполняет его, легкость, яркость, энергия, созданная преданностью, которая сильнее, чем то, что он чувствовал на пике своего могущества как бога все эти долгие столетия назад. Это переставляет разбитые осколки божественности в нем так, как считает нужным, и вызывает у него еще один оргазм, который не имеет ничего общего с его физическим телом.       Он создан заново силой веры своего самого преданного верующего, и ему хочется парить. Он бы не удивился, если бы сиял от этого.       Он ничего не говорит, когда чувствует влагу на своем обнаженном плече, и просто обнимает Хуа Чэна, пока тот трясется на нем. Его крики беззвучны, как и утешение, которое дает ему Се Лянь.       Проходит время, прежде чем Хуа Чэн вздыхает и расслабленно устраивается в его объятиях.       — Нам нужно помыться, — говорит он и, приоткрыв рот, целует метку, которую он оставил на шее Се Ляня, — не то чтобы я хотел двигаться, но… Скоро станет дискомфортно.       Се Лянь — мастер игнорировать дискомфорт. Липкая влага в его штанах определенно не самое худшее, с чем ему приходилось сталкиваться, но… Хуа Чэн прав. Он всегда прав.       — Я тоже не хочу двигаться, — говорит он и целует его в висок, — но мы должны — это точно.       Хуа Чэн вздыхает и соскальзывает с него. Его спина покрыта жестокими красными царапинами. Кровь приливает к лицу Се Ляня при осознании того, что это он оставил их там, потерял контроль до такой степени, что перестал заботиться о собственной силе.       — Я причинил тебе боль, — выпаливает он. Стыд бурлит у него в животе, омрачая блаженные последствия его кульминации. Хуа Чэн замирает, затем дотрагивается до своей спины и смотрит на Се Ляня без каких-либо признаков боли или упрека.       — Гэгэ, — говорит он, и его голос никогда не теряет своей успокаивающей интонации, которую так любит Се Лянь, — если бы я мог, я бы разгуливал с обнаженной спиной, просто чтобы похвастаться перед всеми, кого ты считаешь достойным принять в свою постель.       И прежде чем Се Лянь успевает собраться с мыслями, чтобы ответить на это предложение, Хуа Чэн уходит, предположительно, в поисках чистой воды и свежей одежды, которой у Се Ляна на самом деле не так уж много. Мысль о том, что ему придется лежать в ожидании, невыносима; он ждал целый год, даже о том, чтобы провести еще хоть немного времени в ожидании благовоний, не может быть и речи.       Он сбрасывает штаны, вытирается ими, не глядя, и выбрасывает их в сторону. Ночь теплая, но, тем не менее, он сворачивается калачиком под сброшенной верхней одеждой Хуа Чэна. Она шелковистая на ощупь и ничем не пахнет.       Он подносит пригоршни к лицу и все равно вдыхает.       — Гэгэ?       Хуа Чэн стоит у входа с миской и чистой тряпкой в руках. В какой-то момент он избавился от штанов; только нижняя одежда, повязанная вокруг талии, сохраняет его достоинство. Его волосы растрепались и торчат в том месте, где Се Лянь хватал их.       Его взгляд становится еще более диким, когда он смотрит на Се Ляня. Когда-то давно Се Лянь отбросил бы этот голод. Теперь он наслаждается этим.       Быть желанным — это пьянящее чувство. Вызывающее привыкание.       — Пойдем в постель? — спрашивает он и надеется, что это прозвучит не так плаксиво, как кажется на его слух, — пожалуйста?       Хуа Чэн сглатывает.       — Все, что пожелает Дянься, — он преодолевает дистанцию двумя большими шагами и опускается на колени прямо рядом с циновкой, — можно мне?       — Саньлану не обязательно спрашивать.       — Но я буду. Каждый раз, — он начинает вытирать лицо Се Ляня протяжными, нежными движениями. Должно быть, он согрел воду на обратном пути от ручья; Се Лянь лучше, чем кто-либо другой, знает, насколько она холодная. Он пользовался им для купания в течение последнего года, — слишком много людей делали всё, что хотели, не потрудившись спросить, что думает об этом Дянься. Я не повторю той же ошибки.       Если бы Се Лянь уже не любил его всем сердцем, он бы влюбился в него прямо сейчас. Но как бы то ни было, точка невозврата уже давно пройдена, он просто берет тряпку, когда Хуа Чэн заканчивает. Под видом умывания он заново изучает его форму и углы.       Он пока не решается снять повязку с глаза. Это решение, которое Хуа Чэн должен принять сам.       Легко упасть в объятия друг друга на циновке. Под красной просторной верхней одеждой Хуа Чэна и в безопасности их объятий Се Лянь вновь обретает удовлетворённость после самого долгого года в своей жизни.       — Завтра я должен отправиться в Призрачный город, — шепчет Хуа Чэн ему в волосы, и его голос полон невысказанных желаний, — было бы… Не согласится ли гэгэ сопроводить меня?       Се Ляню нужно позаботиться о быке и рассортировать целую корзину остатков. А еще у него в объятиях мужчина, которого он любит больше всего на свете.       И вот так просто у них вообще нет выбора.       — Да, — говорит он так же тихо, — я пойду с тобой.