you, my destiny

      — Смотрите, это Градоначальник! Градоначальник вернулся!       — Градоначальник! Вас так долго не было!       Хуа Чэн ускоряет шаг. Се Лянь смеётся, когда его тащат по переполненным улицам Призрачного города к Дому Блаженства. Конечно, Хуа Чэн никогда бы не был настолько невнимателен, чтобы на самом деле тащить его куда-либо, но его хватка за руку Се Ляня настойчива и сильна, и у него явно на уме только одно направление.       Они ушли позже, чем планировали. Утро принесло множество поцелуев и бесконечное ленивое нежение в объятиях друг друга. С большим трудом Се Лянь поднялся, чтобы собрать то немногое, что у него было, в то время как Хуа Чэн готовил Путешествие на тысячу ли до царства Повелительницы Дождя. Они оставили быка Се Ляня с ней, что, без сомнения, было лучшим местом для него.       Повелительница Дождя настояла на том, чтобы выпить чаю. Се Лянь никак не мог ей отказать.       Вот почему они прибыли в Призрачный город незадолго до заката, а не вскоре после рассвета, к которому стремились. Улицы взорвались радостными возгласами и смехом при первом взгляде на красные одежды Хуа Чэна. Это все еще продолжается, и на этот раз Хуа Чэн не останавливает хаос, поглощающий город.       Однако он не вносит в это никакого вклада, и они добираются до поместья быстрее, чем Се Лянь думал, что это возможно.       Когда они входят, там тихо и пусто. Ни один звук снаружи не проникает через богато украшенные двери, и никакое эхо не разносит голоса или шаги по пустынным коридорам. Это не та жалкая тишина, которая царит в поместье у Чёрной Воды на острове Хэ Сюаня — это пустота, с которой Се Лянь хорошо знаком после года ожидания.       Воспоминания о том времени грозят снова всплыть на поверхность его сознания. Он прогоняет их и позволяет увести себя вглубь поместья, на этот раз значительно более неторопливым шагом. Он смотрит вниз на их сцепленные руки, свою и Хуа Чэна: их пальцы так хорошо сочетаются друг с другом.       Его сердце наполняется нежностью в сотый раз за сегодняшний день. Если так будет продолжаться и дальше, он наверняка выйдет из строя.       Комната, в которую входит Хуа Чэн, больше, чем любая, в которой жил Се Лянь со времён своего первого низвержения. Кровать, безусловно, самая большая из всех, что он когда-либо видел.       — Эти сундуки пусты, — указывает на них Хуа Чэн, быстро обводя взглядом комнату, — если гэгэ для чего-нибудь понадобятся полки, я прикажу их изготовить. Я также распоряжусь, чтобы приготовили ванну. Кто-нибудь придет, чтобы провести гэгэ, когда все будет готово.       Се Лянь осматривается: кровать и сундуки, почти пустая стопка свитков и низкий столик в углу комнаты.       — Саньлан.       — Да, гэгэ?       — Это твоя спальня, да?       Хуа Чэн останавливается, повернувшись к нему спиной. Это напоминает Се Ляню о том дне в пещере Десяти тысяч божеств больше, чем он хочет признать.       — Да, — наконец произносит Хуа Чэн, и что-то в его голосе заставляет Се Ляня двигаться, будто он марионетка на ниточках, — я предположил, да? Мои извинения, я…       Так легко обнять Хуа Чэна. Если это станет для него второй натурой, Се Лянь более, чем счастлив позволить этому случиться.       — Саньлан, — бормочет он в спину Хуа Чэну, — я не несчастлив. Просто удивлен. Хотя… Я не должен быть таким, верно? То, о чем мы говорили…       Вчерашние обещания — они все еще возвращают жар к его лицу. Он подавляет его так хорошо, как только может, но не раньше, чем Хуа Чэн поворачивается в его объятиях и обхватывает ладонями его лицо. Его глаза горят; так было с тех пор, как он вернулся.       — Что насчет этого, гэгэ?       — Саньлан точно хочет, чтобы я повторил это еще раз?       Хуа Чэн что-то напевает себе под нос, раскачиваясь взад-вперед на пятках.       — Я бы не возражал, — наконец говорит он, — чтобы убедиться, что я все правильно расслышал. Или что я правильно понял гэгэ.       С пылающим лицом Се Лянь собирается с духом, чтобы повторить свои импульсивные слова, но внезапно Хуа Чэн прикладывает палец к его губам.       — Или, может быть, на этот раз я сделаю это вместо тебя, — его голос тих и соответствует тишине поместья, — я думаю, это к лучшему. Гэгэ заслуживает достойного предложения.       — А что было неподобающего в моем? — пока он говорит, его губы касаются подушечки пальца Хуа Чэна, и от этого его лицу становится только жарче. Пристальный взгляд Хуа Чэна, неотрывно прикованный к его губам, нисколько не помогает.       — Ох, ничего. Оно было очень правильным. Идеальным. Я буду лелеять его вечно. Вот почему я хочу быть уверен, что гэгэ тоже будет о чем с теплотой вспоминать.       — Но у меня будет Саньлан, — говорит Се Лянь прежде, чем его мозг понимает его намерение. Его лицо разгорается до самых кончиков ушей. Этого не скроешь; только не в нежных, благоговейных объятиях Хуа Чэна.       Долгое время Хуа Чэн хранит молчание. Только его глаз сияет эмоциями, слишком сильными, чтобы их можно было назвать или озвучить, и слишком хрупкими, чтобы их можно было уловить. Затем он наклоняется, и поцелуй, которым он одаривает Се Ляня, — самая сладкая ласка во всех трех мирах. Се Лянь погружается в него с радостью, без беспокойства и задних мыслей, без страха украсть то, что принадлежит другому. Никогда больше он не будет сомневаться в том, кто возлюбленный Хуа Чэна, никогда больше не будет бояться сокрушительной тяжести неразделённой любви.       — Окажет ли Дянься мне честь, став моим мужем? — Хуа Чэн спрашивает, когда они расстаются, но остаются близко, прижавшись лбами и телами друг к другу. Его голос дрожит, что для него нехарактерно. Неужели Се Лянь единственный, кто может видеть его таким?       Еще одна искра тепла пускает корни и расцветает в его сердце при этой мысли.       — Мой Саньлан, — говорит он. Его руки уже сжаты в кулаки под одеждой Хуа Чэна; он сжимает их крепче на всякий случай, — такой сильный, красивый, верный и добрый…       Хуа Чэн фыркает, но это звучит слезливо.       — Я не добрый человек, гэгэ.       — Для меня — да.       Он целует Се Ляня в макушку. Это такая нежная ласка, такая сладкая, и сердце Се Ляня переполняется ею.       Счастье действительно приходит легко, когда рядом Хуа Чэн.       — Я должен идти, гэгэ, — бормочет он в волосы Се Ляня, — убедиться, что Игорный дом все еще стоит, и сказать им, что я вернулся.       Конечно, он сделает. В конце концов, он глава города: тот, кто держит и определяет приливы и отливы удачи в этом котле хаоса.       — Я понимаю, — Се Лянь отходит назад, чтобы посмотреть на него и улыбнуться, погладить по щеке и увидеть нежность, расцветающую в его глазах, — это твои владения, конечно, ты должен убедиться, что все в порядке.       — Я быстро.       Се Лянь улыбается еще шире.       — Я знаю.       Хуа Чэн ныряет, чтобы украсть поцелуй, затем еще один, задерживаясь так долго, что Се Лянь начинает думать, что он останется. Но он этого не делает; он почти выбегает из комнаты с выражением, которое с каждым шагом становится все более грозным. Сердце Се Ляня подпрыгивает в груди. Он сдерживается и подавляет желание побежать за Хуа Чэном и держать его в поле зрения, чтобы он снова не исчез.       Хуа Чэн вернулся, чтобы остаться.       Се Лянь занимается тем, что разбирает то, что он принес с собой. У него не так уж много вещей: запасной комплект одежды, котелок, на приготовление которого он не влияет, и книга стихов. Поэт давно забыт в Царстве Смертных, но для Се Ляня он по-прежнему остается заветной новинкой.       Его стиль напоминает ему Сяньлэ.       Он кладет книгу на пустую полку, а одежду — в пустой сундук. Его потрепанный мешок лежит на дне, свернутый в как можно меньший сверток. Он с глухим стуком закрывает крышку сундука. Это звучит окончательно и заставляет его сердце трепетать, будто оно внезапно наполнилось бабочками Хуа Чэна.       Это звук возвращения домой после невероятно долгих столетий в пути.       Вскоре за ним приходит слуга. Место для купания, куда его привели, посрамило бы королевскую купальню Сяньлэ. Се Лянь, не теряя ни минуты, сбрасывает свою пыльную мантию и входит в бассейн. Здесь достаточно глубоко, чтобы вода доходила ему до подбородка, когда он садится. После года купания в ледяном горном ручье, а ранее — целой жизни, проведенной в любой воде, которую он мог найти, эта — кристально чистая и идеальной температуры — ощущается как блаженство.       Се Лянь не уверен, в какой момент задремал. Когда он пришел в себя, его мышцы расслабились больше, чем он мог припомнить за последнее время, и постоянная боль в суставах тоже исчезла. Он чувствует… Легкость, наилучшим из возможных способов.       Пока он спал, его одежду заменили на другую. То, что он поднимает с пола, — это прозрачное красное нижнее одеяние, которое ощущается на коже как воздух, и развевающееся белое верхнее одеяние из тончайшего шелка. Оно расшито серебряными цветами и бабочками.       У Се Ляня перехватывает дыхание, когда он надевает его. Не обращая внимания на бешено колотящееся в груди сердце, он обводит линии вышивки дрожащим пальцем, ощупывает стежки и запоминает рисунок. Это дерзкое одеяние, и намерение, стоящее за ним, не могло бы быть яснее, даже если бы Се Лянь был слеп или все еще яростно отрицал это. Он не является ни тем, ни другим, и поэтому выходит из купальни с пылающим лицом и губами, растянутыми в такой широкой улыбке, что у него болят щеки.       После стольких лет он снова вернулся домой. Он любит, и его любят в ответ, и в кои-то веки он с нетерпением ждет того, что принесет будущее, а не боится его молча.       Он без труда возвращается в спальню и считает это успехом. Невозможно вернуть удачу, которую он рассеял, но, возможно, удачи Хуа Чэна достаточно. Может быть, даже само поместье пропитано ей и делает несчастье Се Ляня совсем незначительным.       Он снимает верхнюю одежду и тщательно складывает ее, прежде чем убрать. Она ощущается как вода под пальцами, мягкая, гладкая и такая текучая, что он боится случайно порвать ткань. Нижняя одежда, которую он не снимает, облаком облегает его кожу, когда он забирается под тонкое покрывало кровати. Они божественны на ощупь, мягче всего, под чем он лежал веками, и он может только представить, каково это — спать на этих простынях и кровати, которая больше и мягче того, к чему он привык.       Но ему не спится, по крайней мере, не сейчас — не тогда, когда его сердце бешено колотится в груди, а предвкушение бурлит в животе так сильно, что его подташнивает. Даже руки у него холодные, как камень; он продолжает водить ими по простыням, разглаживая складки и создавая новые.       Он чуть не выскакивает из своей кожи, когда дверь открывается.       Там стоит Хуа Чэн — темный силуэт на фоне мягкого света фонарей, освещающих коридор. Возбуждение бурлит у него под кожей, Се Лянь напрягает зрение, чтобы разглядеть лицо Хуа Чэна, но свет в спальне слишком тусклый.       Он даже не заметил, что в комнате стало так темно.       Хуа Чэн взмахивает рукой. Рой бабочек оживает под потолком и заливает спальню серебристым светом. Теперь Се Лянь может разглядеть черты его лица — лица своего возлюбленного: блеск в его видимом глазу, его приоткрытые губы, и то, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих дверь. Он видит все и позволяет этому подпитывать его и без того бешено бьющееся сердце, доводить его до предела, пока ему не начинает казаться, что его грудная клетка вот-вот разорвется.       — Саньлан? — спрашивает он, когда мгновение затягивается, оставаясь неизменным. Дрожь пробегает по всему телу Хуа Чэна; затем он входит внутрь и закрывает за собой дверь.       Руки Се Ляня сжимают охапку одеял.       Хуа Чэн сбрасывает ботинки и подходит к кровати. Его взгляд не отрывается от Се Ляня. Бабочка порхает вверх-вниз над его головой и движется вперед вместе с ним в том же ледяном темпе.       — А, Саньлан, как все прошло? В Игорном доме все хорошо? — вот оно, нервное бормотание, которое Се Лянь не может остановить. Но Хуа Чэн не возражает, да? Он всегда слушает, всегда так делал, — ты кажешься напряжённым, что-то случилось?       — Ничего необычного не произошло, гэгэ, не волнуйся, — голос Хуа Чэна сосредоточенный и хриплый, и от его интонации по спине Се Ляня пробегает восхитительная дрожь, — я просто хочу запечатлеть эту картину в памяти. Я надеюсь, что Дянься позволит мне на мгновение расслабиться и оценить чудесное видение, на которое я был благословлён смотреть.       Жар приливает к лицу Се Ляня. Часть его скапливается и в его животе, и в сердце, лениво разлёгшемся, как кот на солнышке. Он почувствовал это прошлой ночью, это пьянящее осознание того, что он желанен, каким бы невозможным это ни казалось. Сейчас он снова чувствует это, борясь с желанием поёжиться под пристальным, голодным взглядом Хуа Чэна.       — Ты не обязан, — заставляет он себя сказать. У него пересохло в горле; он сглатывает, и звук получается громким, как раскат грома, — я никуда не собираюсь уходить.       Хуа Чэн на мгновение закрывает глаз. Затем он проводит пальцами по щеке Се Ляня, его прикосновение нежное и ускользающее.       — Купальни понравились гэгэ?       — Конечно! Они потрясающие. И бассейн такой огромный, что в нем могло бы…       — Поместиться двое?       — Да, именно так, это… — Се Лянь запинается, когда мягкая улыбка Хуа Чэна превращается в озорную ухмылку, — Саньлан!       — Да, гэгэ?       — Ты дразнишь меня.       Хуа Чэн просто смеется — и о, какой это удивительный звук, такой радостный и драгоценный в своей редкости. Сердце Се Ляня трепещет, когда что-то нарастает внутри него, сильное, властное и яркое. От этого у него перехватывает дыхание и по всему телу разливается тепло.       — Гэгэ так очаровательно краснеет, когда я дразню его, — Хуа Чэн ложится на бок, на расстоянии вытянутой руки от Се Ляня; твердый и реальный, и вот он здесь, — как я могу устоять?       — Ты мог бы хотя бы попытаться.       — Да, мог бы, — улыбка, которую получает Се Лянь, не что иное, как хищная, и это только заставляет его сердце биться быстрее, — но что в этом веселого?       — Саньлан…       — Если только, — Хуа Чэн мрачнеет, становится тише, — это не доставляет гэгэ неудобств. Тогда, конечно, я сразу же остановлюсь и никогда больше этого не сделаю.       Се Лянь, не теряя ни секунды, придвигается ближе и прижимается к груди Хуа Чэна. Хуа Чэн в мгновение ока обнимает его, и Се Лянь наслаждается охватившим его чувством безопасности.       — Это не вызывает у меня дискомфорта, — говорит он, — ничто из того, что Саньлан делает или мог бы когда-либо сделать, не вызывает у меня неудобства.       — Ты этого не знаешь, гэгэ.       — Но мы говорили об этом вчера, да? Что, если это Саньлан, я не против узнать, что это значит — быть с кем-то, — он протягивает руку, чтобы заправить выбившиеся волосы Хуа Чэну за ухо, — Саньлан — дорогой мне человек. Я знаю, что ты никогда бы не поставил меня в неловкое положение намеренно.       — Гэгэ… — Хуа Чэн звучит сокрушённым, задыхающимся — если бы он только дышал. Затем он наклоняется и целует Се Лянь, не говоря больше ни слова.       Се Лянь растворяется в поцелуе; радостном, нетерпеливом. Он без колебаний теряет контроль, наслаждается медленными и тщательными ласками языка Хуа Чэна у себя во рту и пытается соответствовать им. Хуа Чэн немного наклоняет голову и двигается глубже в открытый рот Се Ляня. В его действиях есть намек на срочность, признак разгорающегося между ними пожара, и Се Лянь может только запустить пальцы в волосы Хуа Чэна, чтобы притянуть его ближе.       Когда они отрываются друг от друга, его губы покалывают. Он проводит по ним языком и обнаруживает, что они чуточку припухли.       — Добро пожаловать домой, гэгэ, — шепчет Хуа Чэн в бесконечно малое расстояние между ними. Он поигрывает воротником мантии Се Ляня, этой тонкой штуковины, которая едва ли сойдет за одежду.       Домой. И снова при мысли о том, что у Се Ляня будет свой дом, у него перехватывает дыхание.       — Ты сам его сделал? — спрашивает он, как только к нему возвращается дар речи. Это не похоже на него, на самом деле: не должно быть такого удушья.       Хуа Чэн напевает, засовывая палец под ткань и начиная чертить круги по ключице Се Ляня.       — Что я сделал?       — Этот, эм, наряд.       Палец останавливается.       — Боюсь, я не очень искусен в шитье, Дянься. Тебе он не нравится?       — О, нет, нет, я не это имел в виду! Он прекрасен. Мне просто было интересно, потому что он идеально на мне сидит.       Хуа Чэн проводит рукой по руке Се Ляня. Ткань одежды никак не может приглушить ощущение этого прикосновения.       — Я сделал его после того, как… Позволил себе надеяться. Что, возможно, гэгэ однажды понадобится что-то удобное для сна.       — Он слишком дорого выглядит, чтобы в нем спать, Саньлан. Что, если я порву шов? Или помну его безвозвратно? Или…       — Тогда я сделаю еще один.       — Саньлан, это слишком…       — Для гэгэ нет ничего невозможного, — Хуа Чэн снова целует его, на этот раз нежно и томительно, — но я определенно не буду возражать против того, чтобы гэгэ спал голым. На твою божественную красоту и несравненное тело не годится никакая одежда.       Се Лянь вырос среди людей, которые хвалили его красоту. Мужчины и женщины, незнакомцы и члены семьи — их похвалы заглушали друг друга и никогда ничего не значили. Его тело было инструментом, который он оттачивал на пути к божественности. После его изгнания заботиться о нем способами, к которым он не привык, стало досадной помехой. Если бы не его запечатанная сила, у него было бы бесчисленное множество шрамов на каждой части его плоти.       Но только сейчас, под взглядом Хуа Чэна и в его присутствии, каждый комплимент звучит правдиво. Впервые в своей жизни Се Лянь по-настоящему чувствует себя красивым.       Не обращая внимания на свое пылающее лицо, он притягивает Хуа Чэна для еще одного поцелуя. Хуа Чэн охотно откликается, поскольку внутри него бурлит едва сдерживаемый голод. Се Лянь ощущает его вкус на своих губах и языке, чувствует его в дрожащей хватке Хуа Чэна на своих плечах. Желание — ни с чем не сравнимый наркотик, и он давно миновал точку невозврата.       Когда их губы разнимаются, Хуа Чэн не отстраняется. Вместо этого он проводит губами по горлу Се Ляня, посасывая и покусывая его, пока оно не становится горячим и пульсирующим. Намек на зубы тут и там, временами слишком настойчивое посасывание — все это говорит о том, насколько сильно Хуа Чэн сдерживает себя.       Се Лянь задается вопросом, на что было бы похоже, если бы он отказался от своей оговорки.       — Дянься, — шепчет Хуа Чэн в ямку на горле Се Ляня. Его пальцы обхватывают ворот одежды Се Ляня, — можно мне?       Этим словам требуется некоторое время, чтобы дойти до Се Ляня сквозь туман его мыслей.       — Саньлан, ах, мы говорили об этом.       — Именно поэтому я спрашиваю разрешения Данься.       — Да, Саньлан. «Да» на всё.       Хуа Чэн на мгновение замирает.       — Гэгэ, ты не можешь просто… ты можешь сделать это для меня? Это все, о чем я прошу. Если мы никогда не выйдем за рамки того, что делали прошлой ночью, даже если мы никогда не сделаем этого снова, я буду доволен, пока я рядом с гэгэ. Но я должен знать, что мы оба хотим одного и того же. Пожалуйста, гэгэ. Дянься. Ты не откажешь мне в этом?       Как он мог когда-либо подумать, что Се Лянь не влюбится в него? Этому драгоценному, невозможному мужчине — Се Ляню понадобится еще одна жизнь, чтобы показать Хуа Чэну, что он для него значит.       — Да, Саньлан, — говорит он и старается, чтобы его голос звучал ровно и был полон убежденности, — я хочу… Продолжай, пожалуйста.       Хуа Чэн так и делает: он отодвигает отвороты одежды Се Ляня в сторону и проводит руками по его обнаженной груди. Се Лянь зачарованно наблюдает за ним. Он не может заставить себя отвести взгляд, и Хуа Чэну не требуется много времени, чтобы заметить это. Он одаривает Се Ляня широкой улыбкой, обнажающей все зубы и коварство, и берет в рот один из его сосков.       Се Лянь закрывает глаза и опускает голову на подушку. То, чему Хуа Чэн научился прошлой ночью, он использует с пользой сейчас: лижет и покусывает сосок Се Ляня, пока он не начинает болеть. Другая его рука скользит вниз по телу, отодвигая халат и покрывала в сторону. От прохладного ночного воздуха у Се Ляня мурашки бегут по коже — или, может быть, это скорее прикосновение, чем холод, предвкушение, кипящее внутри него, и сводящее с ума стаккато его сердца, отдающееся эхом в каждой клеточке его тела.       Он становится только громче, когда Хуа Чэн медленно снимает с него халат. Он отбрасывает его в сторону и пинком сбрасывает покрывало в изножье кровати. Долгое время он не двигается и не говорит — это занимает так много времени, что Се Лянь открывает глаза и смотрит на него.       Дыхание застревает у него в горле.       Хуа Чэн сидит между его раздвинутых ног, обшаривая взглядом все тело Се Ляня. Он лишен всякой защиты под этим голодным, всевидящим взглядом. Его грудь покраснела, член затвердел, и Хуа Чэн смотрит на него так, словно запоминает это изображение на нижней стороне своих век.       И он все ещё одет.       — Саньлан, — скулит Се Лянь и понимает, что ему наплевать на то, насколько нуждающимся это звучит, — Саньлан, пожалуйста…       Хуа Чэн облизывает губы.       — «Пожалуйста» что, гэгэ?       — Пожалуйста, я… — чего он вообще хочет? Он знает, что влечёт за собой общение между двумя мужчинами, но понятия не имеет, хочет ли он зайти так далеко сегодня вечером. Какая-то потребность бурлит у него под кожей, и он не знает, как ее удовлетворить. Но он все же садится, отказываясь смотреть и признавать свой болезненно твердый член, и кладет обе руки на грудь Хуа Чэна, — можно мне?       Хуа Чэн сглатывает.       — Да.       Се Лянь не торопится раздевать его. Он позволяет своим рукам блуждать, изучает изгибы груди и рук Хуа Чэна, запечатлевает в памяти гладкость его кожи и то, как напрягаются его соски при малейшем прикосновении. Он также пробует их на вкус, движимый смелостью, которой сам от себя не ожидал. Пальцы Хуа Чэна подергиваются, когда он проводит ими по волосам Се Ляня; он дергает их, когда ласки Се Ляня становятся более настойчивыми, и это только заставляет желание разгораться ярче.       В этом так много оттенков, так много всего, что ему еще предстоит открыть. Он ожидал, что будет прятаться от физического аспекта любви, но пока это только вызывало у него желание броситься с головой в дело, не оглядываясь назад.       Хуа Чэн ложится рядом с ним, как только они оба обнажаются. Он тесно прижимается к Се Ляню, позволяет своим пальцам блуждать по его животу, бокам и груди и не перестает целовать его шею.       — Гэгэ снова дрожит, — бормочет он, — тебе холодно или ты нервничаешь?       Се Лянь облизывает пересохшие губы. Их все еще покалывает от поцелуев, которыми они обменялись.       — Нервничаю. Я, ах… — когда рука Хуа Чэна опускается ниже, чтобы погладить внутреннюю поверхность его бедра, Се Лянь издает звук, на который, как он думал, никогда не был способен, — я… Саньлан, я…       — Да, гэгэ? — его пальцы неумолимы, обещая то, что Се Лянь едва ли может себе представить, — чего ты хочешь от меня?       Чего он хочет?       — Я хочу, чтобы Саньлан… Занялся со мной любовью, — говорит он и почти не заикается. Тем не менее, он прячет свое лицо в изгибе шеи Хуа Чэна. На его разгорячённой коже блаженно холодно, — или, по крайней мере, посмотрим, как далеко мы сможем зайти, прежде чем… Я не знаю, смогу ли я…       — Гэгэ больше ничего не нужно говорить. Я всё понимаю.       Поцеловав в последний раз, он встает с кровати и подходит к одному из сундуков поменьше, которые есть у него в комнате. Се Лянь не может не видеть, как напрягаются его мышцы, когда он идет. Он позволяет своему взгляду блуждать по всему худощавому телу, плечам и груди, расширившимся за столетия владения саблей. Это также первый раз, когда он видит Хуа Чэна полностью обнажённым, и это ещё больше разжигает его жгучее желание.       Се Лянь задерживает взгляд слишком долго — ухмылка Хуа Чэна и медленная, целеустремленная походка ясно показывают, что он понимает, что на него смотрят. И когда он заползает обратно на кровать, Се Лянь не находит в себе сил извиниться.       Хуа Чэн принес с собой глиняный сосуд. Он кладет его на кровать и оставляет в покое, так что Се Лянь снова придвигается к нему поближе. Эта потребность в прикосновениях — пустота внутри него, которую может заполнить только близость Хуа Чэна.       — Гэгэ нравится то, что он видит? — Хуа Чэн что-то бормочет ему в кожу, когда он начинает осыпать ее поцелуями. Се Лянь вздыхает и потягивается, стараясь как можно больше соприкасаться с его кожей.       — Я… Конечно. Саньлан никогда не должен сомневаться в этом.       Хуа Чэн только хмыкает и придвигается, чтобы поцеловать его. Одна из его рук опускается ниже, по груди и животу Се Ляня, скользит по тазовой кости и опускается вниз по внутренней стороне бедра. На этом всё заканчивается, Се Лянь не хочет сбрасывать с себя неподъемный груз.       — Можно мне? — снова спрашивает Хуа Чэн, его дыхание овевает губы Се Ляня. Его другая рука скользит по волосам, — гэгэ?       Се Лянь слишком взвинчен ожиданием, чтобы сделать что-либо, кроме как кивнуть. Дрожь, сотрясающая его тело, характерна для самой сильной лихорадки. Хуа Чэн снова целует его, глубоко и с всепоглощающей страстью, и обхватывает ладонями твёрдый член Се Ляня.       Се Лянь задыхается от поцелуя, затем стонет и выгибает спину, когда нежное поглаживание переходит в крепкую хватку. Хуа Чэн снова захватывает его губы в поцелуе, упивается звуками, которые он издает, и прижимает его к себе, пока он двигает рукой на члене Се Ляня. Сначала он действует медленно, исследуя: проводит пальцем по головке и прижимает к вене с нижней стороны. После каждого более громкого вздоха и более сильной дрожи он повторяет движение с большей силой и растущей уверенностью, и Се Лянь может только цепляться за него, как за спасательный круг.       Отстранённо он замечает, как Хуа Чэн трётся о его бедро прерывистыми, запинающимися движениями, в которых нет уверенности. Он ничего не может с этим поделать: не тогда, когда он инстинктивно вцепляется в руку Хуа Чэна, о чем никогда не подозревал, и когда давление в его паху нарастает настолько сильно, что все мысли становятся неуместными.       Когда он достигает своего пика, то кончает со слезливым скулежом.       Что бы ни разбилось в нем вдребезги после нарушения клятв прошлой ночью, этого не вернуть. Но то, что последовало за этим — тот взрыв света и силы, который он ощущал только тогда, когда был богом на пике своего могущества, которому поклонялись тысячи, — происходит снова, расширяясь из глубины его существа, пока он не чувствует себя легким, как перышко, и у него не перехватывает дыхание. Хуа Чэн держит его на протяжении всего этого, пока он сотрясается от силы собственного оргазма. Его сперма накрывает бедро Се Ляня.       Се Лянь не обращает на это внимания и цепляется за него изо всех сил.       — Как ты себя чувствуешь, Дянься? — спрашивает Хуа Чэн, как только его перестает трясти. Одна его рука все еще зарыта в волосы Се Ляня: он гладит его по голове в ритме, который наверняка убаюкал бы Се Ляня, если бы он позволил.       Вместо этого он осторожно переворачивает Хуа Чэна на спину и ложится на него сверху.       — Хорошо, — говорит он. Кажется естественным провести пальцами по прохладной щеке Хуа Чэна, позволить им задержаться там. Ему кажется естественным улыбаться ему, — идеально. Удивительно. Саньлан, как и ожидалось, опытен сверх всякой меры.       — Что ж, спасибо тебе, гэгэ, — дерзкая ухмылка вернулась в полную силу. Хуа Чэн кладет обе руки на талию Се Ляня и нежно сжимает ее. Одна из них липкая. Се Лянь изо всех сил старается не обращать на это внимания, — я вне себя от радости, что годы моей учебы принесли свои плоды.       — Учёбы…? Ты хочешь сказать, что у тебя нет…?       — Конечно, нет, — выражение лица Хуа Чэна непроницаемо, но Се Лянь знает этот особый тон его голоса. Он говорит о неуверенности, — я, по правде, попробовал кое-что на себе, но мне было неинтересно ни к кому прикасаться.       Кроме тебя, остается невысказанным; Се Лянь, тем не менее, слышит эти слова. И, может быть, когда-то это заставило бы его задуматься, но не больше. Теперь это приносит только тепло. Он утыкается лицом в изгиб шеи Хуа Чэна и улыбается так, словно ему только что подарили целую коллекцию мечей.       Жажда крови и желание — идут рука об руку.       — Гэгэ хочет знать, чему еще я научился?       Се Лянь не может унять охвативший его трепет. Он борется с нервным предвкушением, которое все еще держит часть его сердца в своих железных тисках. Это старая вещь, эта его часть; она связана с древними узлами учения, которые невозможно распутать.       Возможно, ему следует просто срезать их.       Се Лянь прячет свое лицо в изгибе шеи Хуа Чэна, потому что, очевидно, даже у его лица есть свои пределы. Затем он кивает.       Хуа Чэн снова сжимает его талию. Затем одна из его рук исчезает, и раздается стук твердой глины. Его другая рука опускается ниже, мучительно так; скользит вниз по изгибу его задницы и обхватывает ее. У Се Ляня перехватывает дыхание.       Кровь приливает к его голове. Дрожь пробегает по его телу от этого легкого, как перышко, прикосновения. Хуа Чэн замирает под ним. Затем он снова поднимает пальцы вверх, позволяя ногтям слегка поцарапать кожу.       Се Лянь стонет громче, чем сегодня вечером и позапрошлой ночью.       — О боже, — мурлычет Хуа Чэн. Се Лянь слышит усмешку в его голосе, — теперь это важное открытие.       Он не тратит время на то, чтобы положить другую руку на ягодицу Се Ляня. Он сжимает их обе, разминает мышцы и проводит пальцами по чувствительной коже. Се Лянь не может сдержать стонов, когда тепло внутри него снова превращается в пламя. Оно скапливается внизу его позвоночника. Давление в его животе тоже растет; его член снова твердеет, и он обнаруживает, что неудержимо трется о бедро Хуа Чэна.       — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн, его голос прорезается сквозь пелену удовольствия, затуманивающую чувства Се Ляня, — могу я продолжать?       У Се Ляня больше нет слов. Он только кивает, сгорая изнутри.       Хуа Чэн немного приподнимает его, пока их лица не оказываются на одном уровне друг с другом. Он целомудренно и нежно целует Се Ляня в висок, а затем скользит пальцем вниз по ложбинке. Она гладкая и прохладная на ощупь, когда опускается всё ниже и нежно касается задницы Се Ляня.       Огонь разливается по его венам. Хуа Чэн не останавливается: он обводит его дырочку, прежде чем надавить на неё, его смазанный маслом палец входит мучительно медленно. Се Лянь заставляет свое дыхание замедлиться, а мышцы расслабиться. Это тщетная попытка: он натянут, как струна, балансирующая на грани разрыва. Все его чувства, кроме осязания, исчезли, и это тоже фиксирует только постоянное давление пальца Хуа Чэна внутри него.       Он хнычет, когда Хуа Чэн начинает вставлять в него второй палец. Он горит, как телом, так и душой, а безжалостные толчки пальцев только еще больше раздирают его на части. Что-то оживает внутри него под умелой рукой Хуа Чэна; что-то, что растет и подпитывает его желание до тех пор, пока он больше не сможет сдерживать его.       Безымянный палец вырывает крик из его горла.       Хуа Чэн замирает, его пальцы наполовину внутри. Растяжка божественна, а ощущение пальцев внутри Се Ляня ни с чем не сравнимо, поэтому он сжимает их, стараясь втиснуть как можно больше. Хуа Чэн дрожит под ним. Обхватив его рукой за талию и прижимая к себе, он начинает по-настоящему входить и выходить из Се Ляня. Его движения по-прежнему нежны, но уже не так осторожны, и в них чувствуется намек на силу, которую он сдерживает.       Се Лянь не хочет, чтобы он сдерживался.       Если бы только его не держали неподвижно, он бы двигал бедрами, чтобы встретить руку Хуа Чэна на полпути. Как бы то ни было, он может только напрячь мышцы вокруг пальцев, и как только он начнет, то не сможет остановиться. Это просветление, вознесение тела и его чувств. Он трясется и бормочет всякую чепуху, и когда Хуа Чэн подводит его к краю, Се Лянь кончает с криком от ощущений, как физических, так и духовных.       Его кожу покалывает. Его духовные силы переполняют, и он даже не может остановить это.       — Не будет ли преувеличением предположить, что гэгэ это понравилось? — голос Хуа Чэна самодовольный, шелковисто-сладкий. Он еще не ослабил своей хватки на Се Ляне и не убрал из него свои пальцы. Одно это заставляет Се Ляня снова содрогнуться, — он был гораздо более красноречив, чем раньше.       Он серьезно ожидает, что Се Лянь заговорит? После этого? Насчет этого?       — Ах, Саньлан… — голос Се Ляня похож на карканье, которое не становится лучше, сколько бы раз он ни сглатывал, — как ты можешь…       — Но гэгэ, — Хуа Чэн прижимается губами к шее Се Ляня в поцелуе с открытым ртом, и Се Лянь наклоняет голову, чтобы дать ему лучший доступ, — я должен знать, были ли мои действия удовлетворительными. Гэгэ заслуживает только самого лучшего.       — Ух, — бормочет он. Его лицо горит, но ему уже давно все равно, — мне очень понравилось.       Еще один поцелуй, на этот раз в щеку.       — Хорошо. Тогда я рад.       Прижатые грудь к груди, Се Лянь прекрасно осознает, насколько все еще тверд Хуа Чэн. Его член зажат между их телами, предэякулят обильно вытекает на них обоих. Должен ли он прикоснуться к нему? Взять его в руку и подарить Хуа Чэну экстаз, который он испытал ранее? Было бы это приветствуемо? Или, может быть…       Одна только мысль об этом заставляет его стонать. Ему не удается вовремя подавить это чувство.       — Гэгэ? Что-то не так?       Конечно, Хуа Чэн услышал. Конечно, он бы спросил. Он не был бы самим собой, если бы не сделал этого.       — Нет, — говорит Се Лянь и надеется, что его голос звучит ровно. Неизвестно, произойдет ли это — не с бушующим штормом духовной силы и восхитительными толчками его последнего оргазма, — ничего не случилось, просто… Саньлан, ты еще не…       — Я еще не…?       — Ты не… Ты все еще… — слова не идут с языка, но Се Лянь прикусывает губу и наклоняется, чтобы положить руку на член Хуа Чэна.       Хуа Чэн ахает и выгибает спину навстречу прикосновению.       — Боже мой, — даже вот так, затаив дыхание, у него все еще хватает наглости поддразнивать, — гэгэ такой смелый.       Се Лянь ничего не говорит. Не обращая внимания на свое пылающее лицо, он вместо этого обхватывает пальцами член Хуа Чэна и нежно сжимает его. Он такой же широкий, как те три пальца, которые были в нем ранее? Насколько лучше было бы, если бы…       Он подавляет всхлип и соскальзывает с Хуа Чэна, чтобы лечь рядом с ним.       — Саньлан, — шепчет он ему в шею. Не может быть, чтобы он говорил это, глядя на него. Его лицо не такое уже непроницаемое, — Саньлан, не мог бы ты…       — «Не мог бы я» чего, Дянься?       — Разве Саньлан не займется со мной любовью, как обещал ранее?       Хуа Чэн замирает.       — Разве я уже этого не сделал? — в конце концов спрашивает он, но его голос напряжен. От этого по спине Се Ляня пробегают мурашки.       — Да, но я хочу… Я хочу, — он зажмуривает глаза, — я хочу большего.       Воцаряется тишина.       — Большего, — в конце концов говорит Хуа Чэн. Затем, тише:       — Гэгэ уверен?       — Да, — Се Лянь собирает остатки своего мужества и поднимает голову, чтобы посмотреть на Хуа Чэна. Его лицо непроницаемо, — Саньлан…       В мгновение ока его спина оказывается на простынях. Хуа Чэн нависает над ним, держа руки по обе стороны от головы Се Ляня.       — Дянься, — произносит он голосом, которого Се Лянь никогда раньше не слышал. Он таит в себе обещание несказанных вещей, — ты действительно станешь моей смертью.       — Не умирай, не… Ах…       У него не было шанса закончить то, что он собирался сказать. Хуа Чэн наклоняется, чтобы схватить его за ноги и раздвинуть их. Се Лянь закрывает лицо обеими руками. Его щеки пылают под ладонями, но в сердце царит только возбуждение.       Мгновение ни один из них не двигается. Затем Хуа Чэн крепче сжимает его ногу, и что-то холодное и скользкое прижимается к дырочке Се Ляня. Он втягивает в себя воздух. Его руки безвольно падают на кровать — он сжимает в них простыни, когда Хуа Чэн начинает толкаться внутрь. Его член растягивает Се Ляня там, где этого не делали его пальцы. Хуа Чэн входит медленно, мучительно медленно, и к тому времени, когда он достигает конца, Се Лянь превращается под ним в извивающееся, хнычущее месиво.       Его собственный член, истощенный и мягкий, снова начинает твердеть, но это не имеет значения по сравнению с его духовными силами, которые преодолели шторм и вот-вот поглотят его.       — Ах, гэгэ, ты такой горячий рядом со мной, такой узкий, — говорит Хуа Чэн, и на этот раз его голос тоже звучит так, словно он на грани срыва.       Насаженный на член Хуа Чэна, Се Лянь может только стонать. Он сжимает его, для пробы, и видит звезды под закрытыми веками. Хуа Чэн задыхается над ним. Он крепче сжимает ноги Се Ляня — наверняка будут синяки, если их еще нет — вытаскивает член, а затем снова входит, на этот раз без колебаний. Затем снова и снова, а каждый толчок выталкивает воздух из легких Се Ляня, а изо рта вырывается хныканье.       Раньше он был нежен и внимателен. Теперь всё это пропало, сменившись потребностью, которую он, похоже, больше не может контролировать, и Се Лянь приветствует её. Каждый толчок разжигает огонь его желания, каждое касание внутри него добавляет искр к его пылающей божественности, а каждое движение его члена доказывает, что он способен издавать звуки, которые никогда не должны покидать пределы спальни. Он больше не заботится о том, чтобы держать их внутри. Стоны свободно срываются с его губ, как и ободряющий лепет, который состоит едва ли из нескольких слов, повторяемых снова и снова. Он кричит, пока не охрипнет, и плачет, пока у него не начнут гореть глаза.       Та слабая власть, которую он имеет над своими духовными силами, испаряется, когда Хуа Чэн входит в него.       Се Лянь слышит, как что-то ломается, но это отдаленно, незначительно. Что еще важнее, так это Хуа Чэн, который падает на него сверху, тяжело дыша и сотрясаясь от толчков его кульминации. Он все еще глубоко внутри Се Ляня, и точка их соединения — источник огня, который разливается по его венам.       Хуа Чэну требуется вечность, чтобы приподняться на обоих локтях. Он смотрит на Се Ляня с удивлением в глазах, и Се Лянь даже не может от этого спрятаться.       Больше ни от чего нельзя прятаться — не после того, что они только что сделали.       — Дянься, — задыхаясь, произносит Хуа Чэн. Он оглядывается по сторонам и комично высоко поднимает брови, — ух ты. Я имею в виду, я почувствовал это, но…       — Нет, нет, нет, мы не будем об этом говорить!       Он смеется.       — Очень хорошо. Но Дянься… Ты не ответил на мой вопрос.       — Какой вопрос?       — Окажешь ли ты мне честь стать моим мужем?       Се Лянь думал, что его лицо не может стать еще горячее, но он ошибался.       — Ты спрашиваешь об этом сейчас?       — Ты не ответил раньше!       Он не может и надеяться сдержать смех, который клокочет у него в горле.       — Да, Саньлан. Конечно, я стану твоим мужем. Я думал, мы уже пришли к согласию после вчерашнего.       Хуа Чэн утыкается носом в его горло.       — Так и было. Я просто хотел услышать это от тебя.       Се Лянь обнимает его. Он мечтал делать это каждый день, который они провели порознь. Чего он и представить себе не мог, так это адской страсти, струящейся по его венам, но теперь, после всего, он приветствует это.       — Скажи, Саньлан…       — Да, гэгэ?       — Как скоро ты сможешь отправиться снова?       Хуа Чэн проводит очень много времени, просто глядя на него. А потом он улыбается: широкой, хищной улыбкой, которая заставила бы любого другого убежать. Се Лянь только вздрагивает.       — Как насчёт сейчас?       Се Лянь облизывает губы.       — Да. Всё в порядке. Сейчас всё хорошо.       И вот теперь это так, и он не мог быть счастливее.