cold blue sea

      Соён ожидала, что со времен люди в городе привыкнут к Юци и её друзьям, но чем больше дней проходило, тем активнее распространялись по почти всегда пустым улочкам слухи. Улыбка проступала на её губах, когда мама, закрывая телефонную трубку, шептала, что видела, как «чёрная девчонка», – Шухуа, мама, её зовут Шухуа, – крадучись, прогуливалась по кладбищу.       Во-первых, она говорила так громко, что её голос, наверное, не заглушила бы даже рок-музыка.       Во-вторых, кладбище, серьёзно?       Конечно, Шухуа предпочитала чёрное, и её кожа казалась слишком бледной для живого человека, но она явно предпочитала кладбищу старое здание библиотеки неподалёку от школы. Там, – в одной из комнат в задней части, – когда-то располагался любительский театр. Во время Второй Мировой его закрыли, и теперь эта комната больше напоминала свалку. Старые костюмы, книги, рукописные сценарии и реквизит, пока не сожранный времен, в беспорядке валялись на каждом миллиметре пыльного пространства. Через год или два они стали бы его частью, сплелись в один старый комок, кучу мусора, о который забыли все, включая ещё оставшихся в живых актёров.       Грустно, но естественно.       Соён думала, что так же случится и с городом. Может быть, лет через сорок Тилламук превратился бы в такую же увеличенную комнату. Дома покрылись бы паутиной, выцвели от влажного климата. Часть из них, не выдержав старости, превратилась бы в труху. Подростков и детей не осталось, – только пожилые люди, оставшиеся ради воспоминаний яркой юности, которые ещё жили бы в их разуме.       Соён просто знала, что не будет одной из таких. Нет, она сбежит так далеко, как только сможет, в Нью-Йорк или Бостон и начнёт там другую, – яркую, – жизнь. Она найдёт хорошую работу, снимет квартиру, влюбится и наконец перестанет бояться. Её мечта исполнится.       – Да, а этот парень…       Соён вернулась к шоу по ТВ, больше не вслушиваясь в слова матери. Тилламук был слишком скучен, пуст и спокоен, и люди всегда искали, о чём поговорить. Через неделю или две появилась бы очередная новость, – что-то из политики или жизни знаменитостей, – и о Юци, Джексоне и Шухуа бы забыли. Потом они стали бы частью города, слившись с идеально-белыми домиками, или уехали, как некоторые до, и память о них навсегда стёрлась.       Они были слишком яркими для такого серого, скучного места как это забытый всеми, кроме холодного океанского ветра, город.       – О чём думаешь? – Сегодня отец был разговорчивее. Он не пил, а значит очень скучал. Не чувствуй он себя так, то никогда бы не заговорил первым.       «О Юци», – мысленно ответила Соён. – «Её волосы напоминают мне цвет неба на закате. Ты никогда туда не смотришь, так что просто поверь. В те моменты, когда солнце уже наполовину в воде, небо окрашивается в ярко-оранжевый и так ярко сияет, что из глаз текут слёзы. Я могу смотреть на это вечно. Я могу смотреть на неё вечно».       – О школе.       – Ты… эм… планируешь поступать куда-нибудь? Твоя двоюродная сестра сейчас в Портленде, так что… эм…       – Я ещё думаю.       – Хорошо, – кивнул он. – Я просто… ты умная, так что…       – Да, спасибо, пап.       Он продолжал смотреть в экран, будто ожидая, что фильм, который они смотрели уже больше двадцати раз, внезапно поменяет сюжет, но миссис Дэнверс всё так же поджигала Мэндерли. Наблюдая, как огонь пожирает усадьбу, Соён представляла на её месте Тилламук. Она стояла на холме примерно в километре отсюда и с его высоты смотрела, как пламя пожирает идеальные домики, газоны и старые здание, а океан равнодушно, как и всегда, врезался в песчаный берег.       От взрыва контрастов по коже пробегали мурашки.       Огонь был прекрасен, но море… Соён представляла, как холодная вода касается её кожи, как она окунается в неё головой, пока соль пощипывает маленькие ранки по всему телу. Вода повсюду, – в её лёгких, на лице, пропитывает одежду.       Наверное, вот оно – счастье. Просто слиться с океаном и забыть и о мире на земле, и о родителях, и об этом городе.       – Соённи, детка, – Чон перегнулась через спинку дивана, глядя на мать. – Ты встречалась с той девушкой? Вуги или…       – Юци. Нет, она заходила в магазин, но мы почти не разговаривали. У меня не так много времени сейчас.       – О, хорошо, – мама снова повернулась к телефону. – Нет, она говорит, что больше не общалась с ней после той встречи. Да… да, конечно. О, хорошо, спасибо. Я тоже так думаю.       Она говорила о чём-то ещё, – Юци, Шухуа и отце Суджин, – но Соён было плевать. Ей нужно было просто пережить несколько месяцев, а дальше – свобода. Колледж, новая жизнь, возможно, даже какая-нибудь красивая девушка, – достаточно добрая, чтобы влюбиться в неё.       Да, всё шло бы хорошо.       И всё, что нужно, – поступить в колледж.       «Я справлюсь», – подумала Соён, всё ещё вглядываясь в огонь на экране телевизора. – «Я сделаю это».

***

      Соён не планировала заходить в мини-маркет в паре улиц от школы в тот день, но она снова возвращалась домой с Минни, и ей нужно было купить что-то для своего велосипеда. Они бродили по рядам, заставленным едой, бытовой техникой и прочими вещами. На фоне играла музыка, – очередная баллада из шестидесятых. Тут не было никого, кроме пары явно уставших от жизни продавцов лет тридцати, и пары, в которых Чон почти сразу узнала родителей Миён.       Они стояли у стеллажа с электроникой и перешёптывались о чём-то, и им с Минни пришлось встать рядом, чтобы поискать среди кучи товаров нужный ей ключ. Соён чувствовала себя неловко, но… об этом бы вряд ли что-то подумали, верно? Минни не было в списке «Лучшие подростки Тилламука по версии взрослых», но миссис Чон всегда относилась к ней с теплотой. Когда-то, – ещё до смерти миссис Ким, – их матери дружили, даже ходили друг к другу в гости, чтобы выпить чаю и поболтать. Потом мистер Ким превратился в затворника, и Минни начала редко выходить из дома, но мама Соён продолжала говорить о ней как о милом ребёнке, который бежал обниматься всякий раз, когда она заходила к ним.       – Я не хочу говорить об этом сейчас, – прорычал мистер Чо. – Это… ты сказала, это может подождать.       – Да, месяц, но идёт уже третий, и мы должны будем рано или поздно принять решение. Я обращусь к адвокату, если ты не решишь этот вопрос в ближайшие две недели.       Чёрт…       Соён мало что знала о семье Чо, но со стороны их брак всегда казался идеальным. Могло ли быть так, что… нет, в этом городе даже слово «развод» считалось ругательством. Люди женились на одном человеке и проживали с ним до самой смерти, даже если были несчастным. Разве могли кто-то вроде Чо, – вторая по влиятельности семья Тилламука, – развестись?       – Подумай о дочери.       – О, я думаю. И я, – в отличие от тебя, – не считаю её идиоткой. Думаешь, она не понимает, не видит, что происходит? Миён чувствительная. Возможно, даже слишком чувствительная, и она явно ощущает, что атмосфера в доме изменилась. Или тебе кажется, что она просто так уже вторую неделю почти не ночует дома?       – Они с Суджин готовят хореографию и… – он устало потёр пальцами переносицу. – Да… да, конечно, ты права. Раньше такого не было.       – Давай закончим наши отношения на чём-то хорошем и не будет делать Миён ещё больнее. Пожалуйста, Йонас.       – Конечно. Да… я… мне просто нужно чуть больше времени, чтобы…       – Три недели. Это всё, что я могу тебе дать.       – Спасибо.       Минни выглядела потерянной, и Соён почувствовала себя неловко. Они явно не должны были это слышать. Пустой взгляд Миён, мешки под её глазами, усталость – теперь всё это становилось понятным, и Чон не могла не чувствовать сожаления. Суджин всегда пугала её, но Миён… она казалось слишком милой, доброй, даже делилась с ней едой, пока не попала в команду болельщиц. В её сердце было так много любви, а сейчас…       Соён не могла представить, как больно осознавать, что счастливый мир, который так долго казался идеальным, разваливался на куски.       – Чёрт, – пробормотала Ким, когда родители Миён оказались достаточно далеко.       – Чёрт.       – Мы…       – Надо забыть об этом, – предложила Соён. – Это нас не касается, верно?       – Конечно, но… странно, что мне больно из-за Миён?       – Она… она всегда была добра к нам, так что нет, наверное. Мне тоже жаль.       – Может, стоит написать ей поддерживающую записку или принести что-нибудь вкусное? Что вообще говорят людям, чьи родителе разводятся?       – Я не знаю и… это не наше дело. То есть, мы ведь поможем, если застанем её плачущей, да? Но подходить самим – странно. И Суджин…       – Точно, – кивнула Минни. – Да, ты права. Просто… забудем.       – Да.

***

      В библиотеке было тихо даже для библиотеки. Библиотекарь, – худощавый старик с редкими волосами, – спал, откинувшись на спинку стула. Минни скользнула за один из стеллажей с книгами, надеясь, что отец не вспомнит, что сегодня просил её вернуться пораньше.       Когда-то она любила свой дом. Он, – такой яркий, выкрашенный в синий, – будто сиял и согревал, и Минни всегда спешила туда, чтобы провести время с мамой и папой. Тогда ей казалось, что Тилламук – рай на земле. Конечно, тут же жили её родители и друзья, и миссис Чон, которая приносила ей сладости, когда приходила в гости.       Теперь она точно знала, что Тилламук – ад.       Её дом превратился в серый, потускневший от постоянных ветров и сырости, добирающейся до самого сердца. Синяя краска облупилась, слезла, открыв уродливые чёрные доски, и Минни не могла не увидеть в этом отражение их жизни. Отец стал таким же, как дом, – серым от постоянной грусти. Он уже не улыбался, только изредка, будто вспомнив, что у него есть обязанности, спрашивал, как дела в школе, а потом снова забывался, возвращался в мыслях на семь лет назад, когда мама ещё не начала кашлять.       Минни тоже пыталась, но это всегда заканчивалось слезами. Она плакала часами, пока глаза не начали болеть, а потом вдруг перестала, будто боль в одно мгновение испарилась. Тоска всё ещё жила где-то в глубине груди, но не съедала. Какой смысл думать о том, что уже не повторить?       Мамы нет.       На этом всё, – конец истории. Никто больше не поцелует в лоб и не почитает сказку на ночь, и Минни придётся либо смириться и жить дальше, либо, как отец, утонуть в воспоминаниях.       Что ж… Ким выбирает первое.       Грустно ли ей? Конечно, но это ничего уже не изменит, так что приходится собраться, прикусить губы до крови, чтобы не расплакаться, и жить дальше.       – Извините, – вздрогнув, Минни врезалась лбом в одну из полок.       – Блять…       – О, – Миён выглянула из-за стеллажа. Взгляд остановился на руки Минни, потирающей повреждённый лоб. – Я тебя напугала? Прости, я просто… я увидела куртку и подумала, что тут кто-то из взрослых, так что… извини.       – Всё нормально. Чёрт…       – Может, попросить аптечку?       – Ты его не разбудишь, – пожала плечами Минни. – Нужно что-то?       – Нет, я…       На секунду Минни показалось, будто щёки Миён залил румянец. Чо отступила на несколько шагов назад. Взгляд уткнулся куда-то в стену за спиной Ким, и плечи затряслись, словно она боялась или собиралась заплакать. На ум пришёл разговор её родителей. Ей уже сказали?       – Ты в порядке?       – А? – Миён вздрогнула. – Да… да, конечно. Я просто… я, наверное, пойду. Вернусь за книгой в другой раз.       – Я могу уйти, если тебе некомфортно.       – Это не из-за тебя. Просто тяжёлая неделя.       – Могу я чем-нибудь помочь?       – Нет. Извини, мне надо идти.       – Конечно.

***

      В своё оправдание Шухуа могла сказать, что не знала, в какое именно время болельщицы проводят тренировку. Она думала, они занимаются этим ещё до тренировки футболистов, и поэтому, когда Юци попросила забрать её сумку, просто зашла в женскую раздевалку. Как она должна была догадаться, что именно в этот час она будет наполнена кучей полуголых чирлидерш?       Не то, чтобы ей не нравилось смотреть на красивых девушек, но… они были стервами, а Шу чувствовала себя слишком уставшей, чтобы спорить или ругаться с ними. Она хотела забрать рюкзак, дождаться Юци и уехать домой. Нигде в её планах не было пункта – «поглазеть на Суджин без майки, а потом поссориться с ней на глазах у двенадцати полуголых болельщиц».       – Что ты здесь делаешь? – Злобный взгляд Со впился в лицо Шухуа, и та с трудом сдержала усталый вздох.       – Сумка Юци в том шкафчике. Мне нужно её забрать.       – Да, конечно. Пришла посмотреть на нас, извращенка?       – Я видела девушек и покрасивее. Хочешь узнать, вру ли я? Открой шкафчик. Там будет неоново-жёлтый рюкзак с кучей брелков и значков с жирафами. Только один человек в школе носит такой.       Шу понимала, что они хотели выглядеть устрашающе, но в своей жизни они видела столько ублюдков, что толпа девушек без топов теперь казалась просто кучей оживших мягких игрушек. Что они могли сделать? Накричать? Ударить? Шухуа рассмеялась бы им в лицо.       – Это выглядит уродливо, – заявила Суджин, выудив рюкзак.       – Ты что, смотришь на своё лицо? – Ответила Е.       – Нет, на твоё. Вот сумка, забирай и проваливай.       Её глаза острее ножей, и в другое время Шухуа бы задержалась, чтобы вывести сучку из себя, но сейчас ей хочется домой. Там хорошо, – есть мягкая кровать, еда и Юци с Джексоном, которые всегда готовы её обнять. Там не так, как с родителями.       – Эй, Суджин? – Сказала Е уже на выходе.       – Что?       – Так, для протокола, кое-кто из твоих подружек считает моё лицо симпатичным. Подумай над этим.