Muar.

Сегодня особенный день. Достоевский ненавидит приглашать кого-либо в свою квартиру, ненавидит, когда кто-то нарушает тишину или рассматривает его вещи. В обычных условиях его бы назвали социопатом, но он — не обычный. Фёдор Достоевский — глава собственного модного дома в Париже, законодатель высокой моды, прибывший по делам в Нью-Йорк. Снять идеальные апартаменты в одном из самых крупных городов — сложная, почти невозможная задача, но не когда ты — один из самых влиятельных людей модной индустрии. Для таких гостей квартира в центре на последнем этаже — обязательство пригласившей стороны, а не прихоть гостя. Приглушенный свет — не проблема, когда голова забита мыслями о новой коллекции, о том, какой костюм сделать изюминкой и как организовать показ. Сухие от постоянной работы с тканью и бумагой руки ведут карандаш, перенося мысль на холст. Его спальня увешана эскизами. Самыми разными эскизами. От вульгарных платьев, до изящных мужских костюмов. Это что-то новое для него, он пишет эти эскизы не просто, каждый из них — какая-то часть Нью-Йорка. Здесь и вечерние платья для дорогих ресторанов, немного вульгарные, призывающие, позволяющие подумать о чем-то большем, чем открыто глазу, и точеные, изысканные комбинезоны в духе готических храмов, и юбочные костюмы, вдохновленные римским стилем федерального суда Нью-Йорка, и мужские костюмы, модели которых вдохновлены небоскрёбами. Всё это —дань уважения городу, чья многогранность достаёт до самой души Достоевского. Звонок в дверь. Он пришёл. Достоевский точно знал, кто это и почему именно он. Пришёл тот, кто проведёт в свет изюминку его коллекции. Дазай Осаму — его племянник. Высокий шатен, в котором удачно смешались черты его французского брата и его японской жены, унаследовавший французскую утонченность и японский нрав. Идеал для того, что задумал Фёдор. — Входи, Осаму, дверь открыта специально для тебя, — худощавая фигура Достоевского прошла в прихожую, оставляя главный эскиз на тумбе. — Тебе повезло, что я оказался в этом городе и не занят кастингами перед сезоном показов, — высокая фигура прошла в квартиру, — а ты неплохо обосновался, сразу видно, чьи это апартаменты. — Рад, что тебе понравилось, проходи. Голоден? — Ты стал дружелюбнее, я поражён, — бежевый тренч Дазая оказался на вешалке для верхней одежды, — не отказался бы от чего-то съестного, только не американского, их еда меня убивает... — Паста с креветками? — Чудесная идея, — черные туфли отправились в стойку к обуви. Фёдору понадобилось меньше минуты, чтобы заказать еду. — Проходи, располагайся, — он пропустил Осаму вперёд, заходя за ним в гостиную. — Так зачем звал? Никогда не поверю, что просто посидеть. — Да ты прав, дело есть. — Выкладывай. — Я хочу, чтобы ты участвовал в показе моей новой коллекции, не как обычная модель, а как человек, что понесёт изюминку этой коллекции. Этот костюм будет сшит лично мной, эксклюзивно для тебя в единственном экземпляре. Конечно, ты будешь вознаграждён внушительной суммой и будешь специальным гостем на благотворительном ужине после показа, — голубо-серые глаза Достоевского внимательно следили за реакцией собеседника. — Честно, я удивлён. Хорошо, что от меня требуется? Вижу, что для тебя этот костюм очень важен и ты явно хочешь вложить в этот костюм нечто большее, чем во все остальные, — он улыбнулся, заправив волосы со стороны собеседника, чтобы установить зрительный контакт. — Да, ты прав, но всё что от тебя требуется — позволить мне лично проводить примерки и, в общем-то, всё. Единственное, я бы хотел снять с тебя мерки сейчас. — Я думал, сейчас будет целый свод правил, — он посмеялся, — хорошо, давай управимся до еды. Я так понимаю, мне следует раздеться? — Да, вещи можешь оставить на диване, это займет не больше 15 минут. Дазаю ничего не оставалось, кроме как послушно раздеться, оставшись в боксерах. Он прошёл в центр комнаты, встав на ковёр и смотря Достоевскому прямо в глаза. Он не заставил себя долго ждать, подойдя с измерительной лентой и завязанными в низкий пучок смоляными волосами. — Не напрягайся так, будто я собираюсь сделать из тебя стейк, — он проводит рукой по предплечью Осаму, — от тебя приятно пахнет. Дазаю приходится действительно расслабиться, в конце концов, не каждый день тебя трогает такой влиятельный человек. Прикосновения Достоевского до одури приятны. Короткие ногти слегка царапают бледную кожу на талии, пока Фёдор снимает мерки. Его пальцы холодные, чуть шершавые, проходятся по телу, будто запоминая. По правде, так и есть. Достоевский хочет запомнить его тело. Кожа Осаму бархатная, приятно пахнет и слегка просвечивающая голубые венки. Острые ключицы, длинная и тонкая шея, аккуратный пресс и стройные ноги. Дазай Осаму — идеал гения, мечта художника и главное достояние искусства. Федору нравилось его лицо. Скулы, родинка на щеке и уголке губ, чем-то похожих на облако. Достоевский хотел прикоснуться к нему не украдкой, а цельными движениями. Он впервые реагировал на человека, не как на человека, а как на искусство. Он восторгался искусством, следовал ему и никогда не позволял себе изменить этим принципам. Сложно было объяснить, почему из всех виданных им нагих тел, именно это казалось ему венцом Ренессанса — скульптурой бога, купленной для частной коллекции какого-то короля, а после попавшей в Версальский дворец как величайшее сокровище и совершенное наследие предков. Достоевский не скрывал и не афишировал то, что его привлекают мужчины. Он даже, бывало, вызывал себе какого-нибудь юношу, но никто из этих людей не играл на скрипке его души так, словно Вивальди играет «Летний шторм» перед огромным залом. Обычно до жути медленная доставка сегодня обзавелась телепортом — прошло не больше 15-ти минут с звонка, как в дверь постучали. Картина, если доставщик зайдёт в квартиру сейчас будет презабавнейшая: Дазай в одних трусах стоит посреди комнаты, Фёдор с растрепанным хвостом, присевший на одно колено дабы померять обхват ляжки и икры. — Оставьте заказ на столике, ваши чаевые там же, — кричит Достоевский, он немного раздражён тем, что кто-то прерывает его сейчас, — хорошего вечера. Дверь открылась, зашуршал крафтовый пакет и Фёдор притаил дыхание, дабы слышать, что делает юноша. — Спасибо за заказ и хорошего вечера, — дверь закрывается, и Достоевский выдыхает, собираясь подниматься. Хорошо, когда в твоей квартире есть дорогое вино, ещё лучше — когда есть собеседник. Обычно молчаливый Фёдор говорил сегодня больше, рассказывая много про искусство, историю, рассказывал анекдоты на французском и описывал задумку новой коллекции. А Дазай слушал его. Ему действительно было интересно послушать и важно увидеть, что такие важные люди остаются людьми, у них есть жизнь, хобби, мысли, ошибки. Паста оказалась удивительно вкусной, вино приятно играло на языке, гармонично смешиваясь с вкусом креветок. Достоевский поставил в проигрыватель пластинку с классикой, дополняя ужин хорошей музыкой. — Слушай, извини за бестактный вопрос, но тебе ведь нравятся мужчины? — вопрос Осаму действительно звучит бестактно, заставляя Фёдора отложить еду и немного покраснеть, — не беспокойся так, я и сам не совсем гетеросексуален. — Да, ты прав, но я немного не понимаю, к чему этот вопрос, — он сбит с толку, неужели он настолько был неаккуратен, когда трогал Осаму, что тот заметил, как ему нравится его тело? — Я видел, как ты смотрел на меня, — Осаму смакует последнее слово, улыбаясь подобно Чеширскому коту. — Осаму, я, — обрывает фразу, руками закрывая лицо, — ты слишком совершенен, подобен искусству, которому я предан всей душой. Я просто не мог оторваться, мне хотелось прикоснуться к тебе и почувствовать совершенство под кончиками пальцев. — Ты весьма откровенен, Фёдор Достоевский, — Осаму вытирает уголки губ салфеткой и внимательно смотрит на собеседника, — не сочти за пошлость, но ты можешь трогать меня сколько захочешь, если тебе нравится. Мне льстит, что кто-то воспринимает меня идеалом. Сейчас Достоевский первый раз был действительно сбит с толку. Почему Осаму так спокойно отреагировал? Почему предложил трогать его? Достоевский не верил, что мог влюбиться так быстро, чтобы сходить с ума от простого предложения. Его порция так и осталась недоеденной, когда он встал и направился к Осаму, надеясь осуществить то, что обычно оставалось за дверьми спальни и прибавкой полутысячи долларов на чужом счету. — Я не откажусь, и ты об этом знаешь, — проводит кончиками пальцев по скулам, улыбаясь. Сейчас его волосы немного спадают на лицо, закрывая свет от тусклых светильников и открывая Осаму возможность почувствовать взгляд, который он ещё никогда не чувствовал. Они родственники. Это крутится в голове у Достоевского, пока он обводит нежным касанием родинку на фарфоровой щеке. Они родственники. Это немного пугает, учитывая, что Осаму не сводит глаз с приоткрытых губ Фёдора, а он в свою очередь чувствует, как выдержка сдаёт назад, когда его член постепенно наливается кровью. — Во имя искусства, позволь мне овладеть твоим телом, — шепчет, наклоняясь к чужому уху, — ты слишком невероятен, я схожу с ума. Чувствительная кожа Дазая покрывается мурашками, он кивает и встаёт, подходя к Достоевскому, и кладёт свою руку на чужую шею. — Тогда позволь мне взять твоё тело в качестве оплаты. Достоевского сводит. Ему словно никогда не говорили ничего пошлого, хотя он и сам знает, что это не так. Миг и его подхватывают, держа под бёдрами. Чужие губы мажут под челюстью, а сознание кипит от осознания, что это реально. Что он действительно собирается потрахаться со своим племянником. — Ты можешь поцеловать меня, — Достоевский звучит не очень уверенно, чувствуя, как собственному стояку мешает белье, — спальня впереди по коридору. Через минуту они оказываются в спальне, чужие поцелуи оставляют ожог на бледной коже и распаляют. — Смазка в прикроватной тумбе, здесь, — Фёдор тянется за ней, из-за чего шёлковая рубашка приподнимается, оголяя немного впалый живот и ребра. Дазай всегда думал, что ему, всё же, больше нравятся женщины, но это было ошибкой, как минимум, при существовании его дяди. Достоевский — дотошное изящество, восхитительное превосходство, безумный идеал, лежащий сейчас перед ним, раскрасневшийся, чей стояк видно сквозь чёрные брюки. Они расположились на огромной кровати, укрытой белыми хлопковыми простынями, отглаженными лично Фёдором. От кромешной темноты их спасал свет от живых улиц и окон соседних небоскрёбов. Здесь, напротив кровати, расположилась стена с эскизами и стопка новых журналов мод, на обложке верхнего красовалась фотография Достоевского с пометкой «Интервью». Чужие поцелуи сходят линиями по шее и рубашке, оставляя влажные следы на коже и ткани. Это новое ощущение, ведь обычно ведёт Достоевский, а сейчас. Сейчас его тело прижато к кровати высоким потрясающим шатеном, сейчас его тело совершенно его не слушается, сейчас его тело принадлежит Осаму Дазаю. Для Фёдора эта сделка идеальна. Он наконец-то почувствует эмоции от секса, так ещё и получит совершенное тело Дазая для своих модных экспериментов. Осаму получит почти столько же, только теперь ему подчиняется человек, который признает только искусство и себя самого. Незаметно для Достоевского, его торс становится нагим и покрывается лёгкой испариной несмотря на то, что само тело остаётся почти по-мертвячему холодным. Движения и касания губ опоясывают, проникая под кожу слабыми разрядами тока. — Тебе когда-нибудь сосали? — кошачья ухмылка и хитрый взгляд, Осаму остановился прямо напротив ширинки, кладя руку на чужой член через ткань и облизываясь. — Я не знаю, можно ли назвать те жалкие попытки от местных проститутов «отсосом», — немного стесняется, глядя в глаза на уровне паха и поглаживая его рукой по пушистой копне волос. — Тогда это ты точно надолго запомнишь, — вновь поднимается выше, нагибаясь к чужому лицу и целуя, упираясь пахом в чужое бедро, нервно вздыхает, - у меня никогда не вставало на парней так. А Достоевскому нечего ответить, его распирает, а стеснительность не позволяет признаться в том же. Их поцелуй немного медленный, липко-вязкий и чертовски чувственный. Фёдор толком не целовался, ему казалось это немного мерзким, но сейчас это было его потребностью, а не прихотью. Низ живота сводит, когда Осаму прижимается ртом к одному из розоватых сосков, целуя и покусывая, второй рукой расстёгивая брюки и стаскивая их, смотря на последнюю преграду между членом Достоевского и собственной рукой. Как же это чертовски пошло и безумно. Если они начнут встречаться, объяснить Верлену будет ещё безумнее. Инцест, на самом деле, не был таким табу, как его преподносили, однако юному Осаму пока рано знать, как братья однажды напились и совершили нечто вне моральных принципов. Рука Осаму наконец-то освобождает от белья Достоевского, проводит рукой по торчащему органу, вызывая у него тихий стон. — Ну чего ты, не стесняйся. На самом деле, Осаму думал о таком развитии событий больше, чем можно было бы подумать. Он впервые увидел Фёдора на семейном застолье по поводу юбилея своего отца. Там его приветствовали как важного гостя, а по залу едва заметно были расставлены охранники. Тогда ещё далёкий от мира моды Осаму не знал, что его родственник — одна из самых крупных шишек в мире эскизов, тканей и оттенков. Губы Дазая смазано перемещаются по животу, доходя до гладкого лобка и оставляя на нём поцелуй, на ярко выпирающей тазовой косточке — укус, от которого остаётся яркий след с углублениями по форме зубов. Этот синяк как метка о том, что Достоевский больше не свободный творец, а чей-то поклонник, по уши погрязший в своем желании. Кажется, этот стон слышит весь Нью-Йорк. Фёдор привык быть тихим в таком, но у Осаму явно свои планы. Абсолютно свои планы. Язык прикасается к головке члена, вытаскивая из Достоевского желаемые стоны. Предэякулят слегка горький, терпкий на языке. Осаму не приходится долго думать, за волосы хватают и рывком насаживают, рвотный рефлекс пробивается через слезинки на глазах Дазая, шоколадно-чайных глазах Дазая. Языком чувствует тонкие венки, пульсирующие достаточно быстро. Настолько быстро, что пульс почти невозможно посчитать. Он начинает медленно опускаться и подниматься, регулируемый рукой Достоевского, что прикрывает второй рукой рот, дабы не быть громким. Чужой рот горячий, почти как кипяток. Глотка узкая, а язык мягкий и длинный. Это приятно, до одури приятно, когда тебе сосёт божество. Но здесь всё не так просто, Осаму сквозь давление чужой руки поднимается, утирая слюну с краешков губ и подбородка. — Я глубоко сомневаюсь, что ты из людей, не увлекающихся БДСМ, а ещё более я сомневаюсь в том, что ты не привёз с собой некоторые игрушки, дабы опробовать их на местных, — лукаво улыбается, — в твоей тумбочке явно не только лубрикант. Фёдор явно не ошибся, когда назвал Осаму венцом творения, он действительно не только невероятно красив, но и чертовски умён. — Да, ты прав, — ему приходится подняться на локтях, — в тумбочке есть немного, можешь выбрать что-нибудь. Его не приходится уговаривать, Осаму поднимается и направляется к тумбочке, снимая помятую рубашку и оголяя чуть подкаченный торс, от вида которого Достоевский сглатывает. В тумбочке действительно есть интересные вещи. Анальная пробка, стек, ошейник с небольшими шипами внутрь, кляп, атласная повязка, пара наручников, несколько видов смазки и фиолетовый дилдо. — Я надеюсь, ты всё же садо-мазо, ибо сегодня я не намерен оказаться под тобой. Достоевский откидывается обратно на кровать, закрывая глаза и слышит, как Осаму берёт что-то из тумбы, но по звуку явно отличается шелест атласной повязки и металлический скрип наручников. — А у тебя нет берушей? — Есть. — Давай. Всего через минуту мир Достоевского покидают звуки. Руки накрепко сцеплены наручниками за спиной, он сидит на подогнутых под себя ногах, глаза больше ничего не видят, во рту кляп, а за любое движение шипы от ошейника раздражают кожу, царапая. Теперь здесь только его мысли, прохлада от открытого окна и внутреннее ощущение как вокруг него кружит «стервятник». Он лишён органов осязания, лишён безопасности и возможности побега. Он даже не сможет кричать или просить. Он подчинился. Это опасно и безрассудно, но от этого кровь течёт по венам быстрее, громко выстукивая пульс в ушах. Этот адреналин похож на наркотик, чей побочный эффект — сочащийся предэякулятом член. Здесь, сейчас, Дазай Осаму стал центром его мира, от которого зависит всё. Если он решит убить его — у него получится, если решит изнасиловать его «на сухую» — он сможет, если оставит так и уйдёт — ему ничего не будет. Весь мир теперь его, тело Фёдора Достоевского теперь его. В миг темная материя перед глазами Достоевского рассеивается, озарившись яркой вспышкой где-то в уголке сознания. По угловатому плечу пришёлся удар стеком — не сильный, но неожиданный и горячий. Кожу начинает немного саднить в месте удара, ожог распространяется по телу, прокатываясь волной мурашек. Он немного сутулится, но следующий удар по спине, сильнее чем прошлый, словно приказывающий выровняться. И он выпрямляется, получая одобрительное поглаживание стеком по пояснице. Его темнота взрывается фейерверком, когда удар приходится по гиперчувствительным от ласк соскам. Он стонет, немного отклоняясь назад, разводя плечи и едва удерживает равновесие, когда удар приходится по припухшей головке члена. Это больно, но его возбуждает боль и долгожданное прикосновение к ноющему органу. От возбуждения начинает тянуть живот, и он ёрзает. До настоящего момента он старался держать шею ровно, дабы не получить яркие раны на шее, но сейчас ему приходится дёрнуться, от чего шипы впиваются, царапая, едва не раня до крови молочную кожу. Осаму злится, садится сзади и рукой заставляя согнуться до последнего. Фёдор упирается лбом в шёлковую простынь, скуля от боли в шее и ёрзая, немного раздвигая ноги шире, от чего головка члена начинает предательски тереться об простынь, выдавливая последние нотки терпения мокрым пятном смазки на кровать. Чужие руки по-хозяйски проводят по груди, прессу, бедрам и приходят к анусу, пальцами массируя отверстие. Достоевский откровенно стонет, двинувшись назад и пытаясь насадиться самому. Пальцы покидают его, но через несколько секунд возвращаются в чём-то едва не горячем, нанося жидкость на отверстие и нарочно цепляют промежность. Внутри медленно оказывается один палец, от чего Достоевский рушится. Кляп мешает, по нему течёт слюна, скапливаясь и вязкими каплями падая на ткань. Он сам опускается и приподнимается, но его голову припечатывают к кровати, а палец двигается сам, сгибаясь ровно по комочку простаты. Достоевский кончает первый раз, оставляя на простыни белые капли семени. Это не последний. Он знал это точно. Дазай удивился тому, насколько это было легко. Его бледноватые губы исказились в усмешке, пошлой и с дымкой самодовольства. Он целует чужую тощую спину, языком обводя позвонки, целуя каждый из них, оставляя след на месте, где просвечивает бедро. Ему определённо нравится скулёж, который издаёт Достоевский сквозь кляп, но ему хочется смотреть в чужие глаза, слышать стоны и собственное имя сквозь их призму, говорить откровенные пошлости и знать, что их услышат. Он медленно вынимает палец, расстёгивает наручники, тянется к голове и снимает кляп, повязку и вытаскивает беруши. — Я хочу, чтобы ты слышал, видел и отвечал, — шепчет на ухо, — хочу, чтобы смотрел в глаза и видел, с каким удовольствием я буду тебя трахать. От вернувшегося ощущения мира немного странно, он будто очнулся от долгого сна. Чужие слова ветром по застывшему сознанию вгоняют в краску. В онемевшие запястья понемногу возвращается чувствительность, но стоит попытаться их размять, как мягкие губы очерчивают линю кисти, а после чужие руки медленно их разминают. — Ляг на спину, — командует Осаму, отдаляясь и смотря на свои метки по всей спине. Фёдор молча распрямляется, его лопатки, подобно крыльям, сходятся и расходятся, разминаясь. Глаза смотрят куда-то вперёд, стараясь рассмотреть в темноте очертания предметов. Он наконец-то закрывает рот, пытаясь привести в чувство затёкшие мышцы и облизывая пересохшие губы. Здесь, сейчас, ему хочется ещё. Ещё раз почувствовать Осаму изнутри. Он послушно ложится на спину, выпрямляя согнутые ноги и смотрит едва собравшимся взглядом Дазаю в глаза, чувствуя, как опять наливающийся кровью член бьётся о немного впалый живот, и Достоевский видит, как глаза Осаму загораются едва ли не красным, подобно хищнику, увидевшему ослабшую добычу. Он нависает, одной рукой опираясь о матрас, а второй проводя по точёной грани челюсти и приподнимая за подбородок, целует. Смакует, посасывая нижнюю губу Фёдора, оставляя её опухшей, одаряет поцелуями всё лицо, шею и уши, ключицы и плечи. — Ты хочешь, чтобы я оказался в тебе? Чтобы мой член выбивал из тебя стоны? Чтобы я заставил тебя кончить ещё раз? — Хочу, — голос тихий, немного с опаской. — Скажи правильно. — Осаму Дазай, я хочу, чтобы ты трахнул меня, чтобы я стонал твоё имя и чтобы я кончил ещё раз от твоего члена. — Умница. Он целует его, возвращая пальцы к отверстию, начиная вновь массировать и немного надавливать. — Я могу трахнуть тебя только пальцами, — произносит заговорщицки, практически мяукает на ухо, посасывая мочку. — Нет, я хочу твой член в себе, — проговаривает тихо, словно сам боится своих желаний. На последнем слове в него проникает уже два пальца, и он немного дёргается, кладя свои руки Осаму на спину. Они медленно начинают двигаться, хотя Осаму чувствует, что скоро сорвётся. Низ живота колит, а член упирается в живот, желая получить наконец разрядку. Сопротивление мышц слабеет и Дазай позволяет добавить третий палец, двигая их чуть быстрее и понемногу раскрывая, подобно бутону розы. Когда мышцы полностью подаются, он берёт смазку и заранее найденный в тумбе презерватив, надевает его на свой орган и обильно обмазывает смазкой, дополнительно пальцами нанося средство на сфинктер. — Говори, если будет больно, — быстро целует, после чего закидывает одну ногу Достоевского себе на плечо. — Хорошо, — прикусывает губу, чувствуя, как медленно входит член Осаму. Это немного неприятно, но Дазай действительно хорошо поработал пальцами, от чего нет никакой боли. Когда он входит до упора, слышится громкий и шумный вдох-выдох. — Больно? — Нет, — Фёдор зарывается одной рукой в копну волос и немного сжимает, притягивая к себе и целуя. Осаму едва не сносит крышу. Теперь они — одно целое. Это странно, но до чёртиков приятно. Его член обволакивает сжимающее тепло и он начинает медленно двигаться, отлипая от губ и обхватывая член Достоевского. Фёдор стонет, выгибая шею, когда толчки Дазая становятся грубее и быстрее, а рука на члене движется им в такт. Этого много, чертовски много. Сам `саму гортанно стонет, переставая себя контролировать и трахая тело Фёдора так, будто это последний секс в его жизни. Они стонут одновременно, когда Достоевский кусает его за шею и царапая руками спину, оставляя свои следы. Он кончает первым, пачкая руку и живот семенем, а Дазай ещё больше ускоряется. Мокрые шлепки разносятся в такт вскрикам Достоевского, а после он останавливается резко и упирается лбом в лоб Фёдора, со стоном кончая и вжимаясь. Они застыли подобно статуе на бесконечные несколько минут, спустя которые Осаму покидает тело партнёра, всё ещё тяжело и быстро дыша. Валится на Достоевского, обнимая и кладя голову на грудь. По макушке гладят и он слышит, как громко бьётся сердце Фёдора Достоевского. — Ты идеал, мой идеал. Я не позволю тебе принадлежать кому-то ещё. Отныне — ты только мой, — шепчет. — Осаму Дазай, я не позволю покинуть меня отныне. Ты клянешься своим сердцем и кровью, что также будешь принадлежать только мне? — Я приношу тебе свою клятву, Фёдор Достоевский.