Шаг в пропасть
10 августа 2023 г., 16:51
Примечания:
В тексте есть моменты с Наполеоном и Пьером, поэтому представьте, что они говорят на французком. Мне лень всё это переводить, и я не хочу как Л.Н.Толстой читать рэп на французком
Пб открыта, поэтому обязательно сообщите мне об ошибках❣️
***
Погода в столице сразу улучшилась, стоило слугам сообщить Саше, что к нему прибыло письмо. Конечно, он полагал, что это очередное послание от Москвы, который в последнее время писал всё реже. Но от этого Саша не стал ждать его письма меньше, наоборот, теперь он грезил о том, что вот-вот ему придёт новое послание. Хотя бы пару слов, но от него. И первый знак, что что-то идёт не так случился, когда Саша не увидел знакомой печати из сургуча с крестом. Вместо этого там был герб Франции. Он пропустил всё? Вдруг, пока он прогуливается по столице, Москву уже взяли? И поэтому Михаил Юрьевич ему не так часто писал. Но он не стал бы лгать, что в Москве трудные времена. Ведь не стал бы? Быстро развернув письмо дрожащими пальцами, Саша увидел размашистый почерк на французском языке. Текст пестрил завитушками и излишней небрежностью, словно тот, кто писал это, хотел показать, что Питер — лишь грязь под его ногтями. Михаил так бы никогда не сделал. Если письмо было написано неаккуратно, то это значило только, что: либо Москва жутко устал, либо у него не было достаточно времени, чтобы написать всё аккуратно. "Дорогой Алекс, Я пишу на Вашем языке, исходя из уважения к Вам. Поэтому будьте милостивы. Вас я выбрал для того, чтобы образумить Вашего Императора. Сдавать нам пустые города — это верх позора для Вашей армии. Поэтому, посовещавшись с моим дорогим Napoléon Bonaparte, мы решили, что лучшим исходом будет мир. И только прибыв в Витебск, мы снова узрели ту картину, что видели весь наш путь. Пустой город. Понимаю, что Вам сложно смириться с тем, что наша армия превосходит Вашу, но это не повод прятаться. Мы всегда можем договориться. Просто подайте знак, что вы готовы к дружбе с France, и мы не пойдём на Moscou. И знайте, Алекс, что ежели вы продолжите оставлять нам пустые города, то убегать уже некуда. За Витебском — Смоленск, а за ним Moscou. Даже вы, Алекс, не настолько важны, как мой старый друг Michael. С уважением, Ваш будущий друг, Pierre de Seigner" Саша в гневе смял письмо, написанное Пьером де Сенье. Чёртов француз. Что он себе позволяет? Вторгся на их земли, а теперь ведёт себя как полноправный Император. Саша выругался, разрывая бумагу на части. Да ни за что. Он был уверен, что бой дадут в Смоленске, где и Пьер, и Наполеон потерпят сокрушительное унижение от российских войск. Да даже от самого Михаила Юрьевича. Ещё сильнее скомкав бумагу, Питер кинул её в топку. От злости ему хотелось кого-нибудь ударить. В его жизни и так в последнее время происходят только неудачи и ошибки. А теперь ещё и Пьер де Сенье решил, что будет отличным решением разозлить его. Может, француз даже знал, что Саша сейчас не с императором. Саша находился в очень шатком настроении. Вдруг, откуда ни возьмись, в его душе зародилось желание наказать любого, кто провинился. Но с другой стороны, он помнил, что единственное, что может его успокоить — это вести от Москвы. Поэтому Саша сорвался с места так быстро, чтобы не растерять всю смелость для написания письма Михаилу. Он подбежал к письменному столу, схватил бумагу и перо с чернилами и замер. Что написать? Как сказать всё, что он хочет в жалких буквах, которые невероятным образом должны сложиться в чувства и эмоции? Питер встряхнул головой, отгоняя сомнения и страхи. "Дорогой Михаил, Я ужасно хочу с Вами встретиться и обсудить происходящие события. Томительное ожидание в столице, когда у Ваших границ стоит враг — самое ужасное чувство. Я надеюсь, что Вы помогаете Александру Павловичу. Не сердитесь на него, лучше не тратьте сил на это. Ему сейчас тяжело, поэтому я также не смею злиться. Пожалуйста, пиши мне чаще. Никто не ставит меня в известность о нашем положении. Прошу, пишите сразу, как читаете. Я жажду Ваших ответов. С***
Миша шёл по коридору, прикрывая рот, чтобы никто не заметил его странную улыбку. Его душа плясала, он будто вновь вернулся в беззаботное детство, где самым важным для него было —поплескаться в речке с деревенскими ребятами. Теперь, конечно, другое время, но ощущение будто то же самое. В руках у него было аккуратно сложенное письмо из столицы. И даже наступающие на Смоленск французы на какое-то время перестали его беспокоить. Император сообщил, что наступление на Санкт-Петербург было успешно побеждено, а ещё и в руках у Миши было сокровище. Всё складывалось как нельзя лучше. Зайдя в свои покои, он велел зажечь свечи. Удобно усевшись в кресло, Миша аккуратно раскрыл письмо от Питера. Немного нервный почерк Александра говорил о том, что он пребывал в крайне смятённом состоянии души. Обычно его уровень манер не позволял ему отправить письмо, написанное так неаккуратно. Он часто переписывал их, дабы всё выглядело наилучшим образом. Начав читать письмо, Миша поперхнулся. Строки, написанные Питером, удивили его. Он даже сначала не поверил, что это действительно он. Но, увидев просьбу не сердится на императора, убедился в подлинности личности. Дочитав такие пылкие и страстные слова, Миша едва ли мог здраво мыслить и сохранять холодный разум. В очередной раз он убедился в правильности своих выводов, что Питер также неравнодушен к нему, как и он к Александру. Получать такие письма, которые заставляли его сердце пылать от нежности и тоски по Питеру, — это действительно прекрасно. Только вот что заставило столицу так осмелеть? Почему почерк так размашист и неровен? Что-то подтолкнуло Александра настолько, что он даже позволил себе чёрное пятно в последней строчке. Может быть, он что-то написал там такое, что даже для странного состояния Питера это было чересчур? Вопросы сыпались Мише на голову, не давая полностью насладиться долгожданным письмом. Казалось, что в каждой мелочи можно было найти подвох. Но в любом случае письмо есть письмо. И Миша собирался на него ответить. "Александр, Ваше письмо меня несказанно порадовало. Я всё так же прошу Вас писать почаще. В Москве всё относительно спокойно. Почти каждый день по улицам проносятся громкие речи, зазывающие на защиту русской земли. Моя дорогая Москва-река в последнее время совсем ничего не ест. Вы помните, как сложно было отучить её есть всякую дрянь. А теперь она отказывается даже от самой дорогой рыбы и мяса! Вы просите не злиться меня на Александра Павловича, но сами прекрасно знаете, что я не делаю этого. Все мы делаем то, что должны, поэтому можете за него не беспокоиться. В общем, все мои думы ограничиваются на подступающих французах. Постоянно получаю письма от Барклая-де-Толли и Багратиона. Они совсем перессорились, а Багратион недоволен своим положением в армии. Ведь он теперь подчиняется Барклаю. Вы знаете, что для меня война не является сильно напрягающим событием. Но когда в дело вступают интриги, которые плетутся вокруг императора, то это уже сильно утомляет. Сейчас наши войска выдвинулись из Смоленска в Витебск для того, чтобы не позволить французам дойти до Смоленска. И пусть наши войска не имеют такой широкой славы, как у Наполеона, но мы отстоим наши земли. И поверьте мне, после того, как мы одержим победу, Вы будете самой влиятельной столицей Европы, как и мечтал Пётр Алексеевич. С глубоким уважением, Ваш М.Ю. Московский" Письмо вышло довольно длинным, наполненным тем, что в условиях войны было так важно услышать Питеру. Миша знал, что он воспринимает войны по другому. Знал, что Александр спать спокойно не может, пока происходят ужасные вещи на его земле. Знал ведь, потому что был таким же раньше. И то, что нужно было ему тогда — это поддержка. Отложив бумагу в сторону, Миша не сдержался и снова перечитал письмо Питера. По телу пробежали мурашки, стоило ещё раз представить картину, как Александр в подвешенном состоянии срывается и открывает Мише часть своих чувств. Московский был уверен, что это даже не самая маленькая часть эмоций Питера. При всей его многогранности и чувственности натуры, он, наверное, мог бы переплюнуть Мишу по эмоциям, которые он испытал за всё своё существование. А ведь Александр прожил чуть больше сотни лет. В дверь неожиданно раздался стук. Миша вздрогнул, роняя письмо на стол. — Входите. — Ваше Высокопревосходительство, Его Величество Император вызывает Вас к себе в кабинет, — сказал слуга, низко кланяясь. Московский внутренне взвыл. Идти к императору не хотелось. Вокруг него всегда шастали услужливые чиновники, в любой момент готовые расщедриться на самые сладкие слова для Александра Павловича. Обречённо выдохнув, Миша пошёл к императору, забыв про написанное для Питера письмо.***
— Твари, — сквозь зубы выругался император. Миша был полностью с ним согласен. Наполеон полностью оправдывал своё могущество. — Барклай отдал немедленной приказ отступить. Витебск находится под полным контролем французов. Нам нельзя медлить, Миша. Наша армия не настолько слаба, чтобы отступать к Москве. У нас есть силы дать бой перед Смоленском, — в приступе сумасшествия сказал Александр Павлович. Как же ему не хватало Сашеньки Романова рядом, чтобы успокоить и поддержать. Миша напрягся. Войска Барклая-де-Толли и Багратиона зашли с севера и юга с целью взять под свой контроль Рудню, ближайший город к Витебску, но, получив доклад шпионов, оказалось, что войска Наполеона в несколько раз больше. Миша сжал кулаки, стараясь придумать, что делать. Смоленск он не сдаст. Алексей Рюрикович важен для него и для всей России, его ни в коем случае нельзя оставлять, как они делали с другими городами. — Куда теперь идут войска Наполеона? — спросил Миша, глядя на императора, который вот-вот что-нибудь разобьёт. — Они идут с юго-запада к Смоленску. Но там их встретит двадцать седьмая дивизия Неверовского. Семь тысяч двести солдат, Миша. У французов в четыре раза больше! Семь тысяч русских на тридцать тысяч французов, — он обречённо закрыл лицо руками, стараясь не выдать, что его тело трясётся, а глаза закрываются, требуя сна. Мишу схватила мелкая дрожь. Их армии всё никак не могли собраться воедино, чтобы удержать Наполеона. Каждый новый шаг для продвижения оказывался провальным. Единственное, где они одержали победу, так это на подступе к столице, подход к которой успешно отстояли. — Неужели придётся давать бой в Смоленске? — распахнув глаза, поражённо прошептал Александр. — Пусть армия собирается перед Смоленском и даёт бой там, — безотказно сказал Миша, чувствуя, что сам не верит в свои слова. Их армии были раскиданы по всей границе, и собраться вместе было ужасно сложно. Только они отвоевали очередную войну с Османами, как их атаковали с запада. Сколько можно воевать? — Багратион пишет, что можно дать бой в городе Красный. Но туда уже идут французы. У нас нет времени, — казалось, что император, наконец, осознал всю плачевность их положения. Он упал в кресло, устало потирая глаза. — Красный можно только оборонять, пока это возможно. Дальше только Смоленск... — Мише захотелось написать Питеру, попросить сказать что-нибудь хорошее и подбадривающее. — Если бы я только взял его с собой, — дрожащим голосом прошептал Александр, пряча лицо в ладонях. Да, Миша был с ним согласен. Если бы Питер был рядом, то многие вещи не влияли так сильно ни на него, ни на императора. — Вы сами решили, что так будет лучше, — Миша не хотел грубить, но вышло очень жёстко. На его глазах всё тело императора содрогнулось, а затем он тяжело вздохнул. — Знаю... — Тогда делайте то, что должны, — сквозь зубы прошипел Московский, разворачиваясь и уходя из кабинета. В который раз проклиная глупость и ужасные родственные связи Александра Павловича, Миша выругался. Раньше он поддерживал Питер, когда шли войны, а теперь ему самому вдруг потребовалось это. Видимо, за то время, что он провёл рядом с ним, Миша настолько привык, что Александр всегда рядом. Поэтому теперь у него была такая гнетущая тяжесть в груди и абсолютная беспомощность. Может, он уже сто лет как потерял все навыки столицы? И теперь стал лишь очередным городом, который зависит от нынешней столицы. Миша не знал ответа.***
— Они дали бой, мой Император, — поклонившись Наполеону, сказал Мюрат, один из лучших маршалов Франции. — Вас было больше, чем их в несколько раз, — приблизившись к нему, выплюнул император. — Ускорить движение к Смоленску, — крикнул Наполеон. Стоящие близ него солдаты поклонились. — Дорогой, не нужно так злиться, — послышался сладкий голос за спиной французского императора. — Мы всё же выиграли этот бой. Не злись так на Иоахима, он сделал всё, что смог. Пьер подошёл ближе к Наполеону, любовно кладя ему руки на плечи. Мягкие поглаживания немного успокоили гнев императора. — Верно, Ваше Величество, — сказал Иоахим Мюрат, низко кланяясь. — Они не должны победить. Александр уже подписал мир с Османской Империей. Это всё равно, что плюнуть мне в лицо! — гневно прошипел он. — Мой Бог, дорогой мой, Вы совсем не бережёте себя. Русские ни за что не победят. Мы взяли под контроль Европу, и разве какой-то русский царишка сможет встать перед Францией, — лестные речи Парижа были как мёд на сердце, сладкие и такие приятные, что даже сердце Бонапарта, закалённое сталью, смягчилось. Пьер де Сенье прожил столько веков, и теперь даже Россия будет не в силах устоять перед его мощью и властью. — Александр нам не враг. — Да, мой Император, не враг. Но и не друг, — Пьер потянул Наполеона в уединенённое место, приказав всем их покинуть. — Мы, как и предполагалось по вашему плану, дойдём до Смоленска и будем дожидаться предложения мира от России. — Александр не дурак! Он знает свои интересы, — выкрикнул Наполеон, опускаясь в кресло. Пьер тут же поднёс чашу с дорогим вином, ставя её перед императором. — Санкт-Петербург и Александр обманули нас, перечеркнув Тильзитский мир. Они предали нас, перестав поддерживать блокаду Великобритании, но при этом захватив часть Швеции, — мягко сказал Пьер, разминая напряжённые плечи императора. — Зачем ты всё это мне повторяешь? — зло прошипел Наполеон, разворачиваясь к нему лицом. Да, это поистине был один из лучших правителей Франции. Пьер любил его всей душой, что пережила столько событий. И он не позволит ни Санкт-Петербургу, его младшей копии, ни Москве встать у него на пути. Наконец-то мечта о всецелой власти в Европе была так близка, и никакая Россия не встанет у него на пути. — Я хочу, чтобы вы помнили изначальную цель. Вы мечтали унизить Британию, забрав у неё самое сокровенное — её богатства. Франция не может больше томится, ожидая, когда же станет великой. Индия — вот что нам нужно, — сладко пропел Париж, надавливая на самые чувствительные места на теле Наполеона. Но при этом задевая его слабое место, которое должно сделать Францию великой, — гордость, нескончаемая гордость. — Да, Индия. Ты прав. Пьер почувствовал, как под его ладонями расслабляется спина Наполеона. Он в очередной раз смог поставить императора на нужный путь. Хватит с него терпения и ожидания, что кто-нибудь другой свергнет гегемонию Лондона. Ожидать бесполезно, а значит, придётся делать всё самому. Вековое унижение от Уильяма больше не может продолжаться. Уже давно пора найти нового императора для всей Европы. И Пьер им станет.***
Конец июля встречал Россию духотой и сильным жаром. Не давая людям передохнуть после жаркого июня, он был ещё горячее, чем предыдущий месяц. Для русской земли такая погода была непривычна — летом было не холодно, но и не сильно тепло. И казалось, что Москва должна сиять в ярких лучах солнца, но выходило всё наоборот. Люди едва ходили по улицам, прикрывая головы. Они плелись в сторону рек и озёр, чтобы набрать для семей воды. Вместо того, чтобы радовать теплой погоде, солнце душило Российскую Империю. Оно высушивало из людей жизнь, словно пытаясь огородить их от более мучительной гибели. Миша бежал по улице, не обращая внимания на проходящих мимо него потных и измученных людей. Он и сам не любит такую жару, особенно когда одежда мокнет очень быстро, а сил хватает только на трапезу. Обычно, когда в Москве наступает такая погода, он предпочитает ехать в столицу. Вот уж там почти никогда не бывает такой жары. Но сейчас Московский не может себе позволить даже сон, не говоря уже о поездке к Питеру. Сейчас всё, что ему нужно — это как можно быстрее добежать до кабинета императора и узнать, почему народ трясётся и молится, прося о победе. За всё время люди в Москве не ощущали никакой угрозы, но сегодня что-то переменилось. Прибежав к кабинету Александра Павловича, он не просит слуг открыть дверь. Миша проходит мимо них, распахивая двери. — Что происходит? — громко говорит он. Едва ли сегодня он ожидал каких-либо вестей, поэтому отправился искать Москву-реку, чтобы накормить её и приласкать. Но, завидев людей, которые толпами стоят у церкви, он вдруг почувствовал, что что-то не так. Император стоял у окна, глядя на город. Весь его вид был до ужаса печальным и обречённым. Миша видел, как он обнимает себя руками, поглаживая плечи. — А? — Александр развернулся, обращая своё внимание на него. Вид у него был, откровенно говоря, ужасный. Под глазами пролегла синева, делая его похожим на мертвеца. Прежние сверкающие глаза, когда он смотрел на Питер и на Россию, теперь были тусклыми и мутными. Щетина и помятый вид делали его подобием живого человека, не говоря уже о том, чтобы быть похожим на величественного императора Российской Империи. — Ах, это ты, Миша, — он с сожалением вздохнул, окидывая его взглядом. — Что произошло? — с напором повторил Миша. Ему страшно было услышать вести, но в то же время этого нельзя избежать. — Первая Западная армия находится севернее Смоленска в сорок вёрст, а Вторая — в тридцать вёрст. Армия Наполеона уже около города, — он говорил настолько тусклым голосом, казалось, сейчас свалится замертво. Миша замер. Сердце вдруг забилось так громко, что казалось, больше нет в мире ничего громче. Стало трудно дышать и двигаться, его разум будто оторвали от тела, и теперь Миша вынужден скитаться среди своих страхов и кошмаров. — Они не успеют соединиться? — тихим голосом, в тон Александру сказал Миша. — Нет, не успеют. Сколько же боли было в этих трёх словах. Сколько отчаяния в них вложил император. Миша знал, что он искренне радеет за Россию, любит и восхищается. За всю жизнь Александра невозможно было привыкнуть к тому, что в его землю вторгаются враги. Если за короткий людской срок нельзя привыкнуть, то получется, что за несколько веков это вполне возможно. Но тогда почему Миша дрожит? Почему его сердце стучит так громко, перекрывая звук города и голос императора? Почему его ноги не двигаются, ещё сильнее врастая в пол? Почему... Он думал, что до Смоленска французы не дойдут. До последнего считал, что интерес Франции заканчивается на мирном договоре. — Значит... Смоленск? — он не мог продолжить. Язык его не слушался, не смея произносить страшную судьбу Алексея. Боже, Алексей. Он уже столько лет должен отдыхать после смуты и времён Древней Руси. Алексей Рюрикович — один из самых добрых городов в России, который Миша знал. Уже столько лет он ждёт Мишу в гости, чтобы накормить и напоить его. Часто пишет ему, спрашивая о его здоровье, настроении. И это его Миша должен сдать французам? Того, кто относится к нему, как отец к сыну? — В Смоленске есть полководец Раевский вместе с пятнадцати тысячной армией. Я отдал приказ удержать город до прибытия основных сил, — потирая глаза, ответил Александр. Миша молчал. Сил сказать что-то не было. Чувство, что он снова подвёл дорогого ему человека, душило. Оно заставляло Мишу падать сотни раз в прошлом и заставило ломаться сейчас. Возможно, это был его просчёт. Его глупая ошибка, за которую теперь будет платить Алексей Рюрикович. — Не знаю, сколько Раевский выиграет времени, — с тяжестью произнёс император, опираясь на подоконник. — У Смоленска Наполеон собрал стотысячную армию, полную сил и решимости брать Смоленскую крепость. Больше сказать императору было нечего. Им больше некуда отступать — дальше Москва.***
Сердце горело. Оно сгорало в пламени, под которым сейчас умирал Смоленск. Каждое новое донесение в императорский кабинет, где сидели Александр и Миша, заставляли Московского вздрагивать. Вот уже пол ночи они не спят. Александр пытается что-то придумать, постоянно отвечает на донесения слуг и пишет письма. А Миша борется с давящим чувством вины за то, что сейчас Смоленск страдает за него. Французы рушат крепость, убивают русских солдат и ломают оборону Москвы. Конечно, исход был вполне предсказуем. Численное превосходство — это важная вещь, которую Россия себе не может позволить. Ежесекундно в кабинет входят всё новые послы, передавая сообщения от генералов. Слуги, которые должны оповещать о прибывших, уже давно не делают это, ибо всех не назовёшь, да и времени на это нет. И Миша пытается обратить своё внимание на карту Смоленска, разложенную на столе. Он пытается, да вот только на ум приходят картины горящих зданий. Лежащего где-то под обломками Лёшу, придавленного, но такого смелого и отчаянного. Миша знает, что он будет стоять до последнего. Знает, что Смоленск сделает всё возможное для защиты Москвы. И от этого ещё больнее.***
— Мой Император, поздравляю Вас! — хлопая, сзади подходит Пьер. Он светится от счастья, даже несмотря на то, что на улице ночь. Кажется, что он сейчас светится ярче, чем горящий перед ним Смоленск. Самый главный щит Москвы. Щит, который столько веков доставлял врагам России проблемы. И как же прекрасно видеть этот город пытающим в языках пламени. — Франция в очередной раз доказала, что никто нам не соперник. А тот, кто посмеет нас предать, поплатится за это, — Пьер восхищенно взглянул на крепость в огне. — Мы потеряли много наших бойцов. Первая пехотная бригада потеряла генерала. Мы также потеряли всех командиров полков и большинство офицеров, — мрачно сказал Наполеон. — Мой Император, для великой цели приходится приносить жертвы. Всё эти люди умерли не напрасно, они умерли с честью, — улыбаясь, сказал Париж. Люди приходят и уходят, а влияние на всю Европу можно отнять только силой. И сейчас, делая очередной шаг к господству, Пьер не считал, что нужно жалеть об утратах. Он пережил столько людей, и разве нужно беспокоиться о том, что они умирают, если это естественный процесс? Нет, конечно, нет. — Они всё равно ушли к Москве, — произнёс Наполеон, выпивая вино из чаши. Кто-то из слуг уже успел задобрить императора очередной чашей вина. И если честно, то Пьер бы сам не отказался, тем более, когда перед глазами такой хороший вид горящего Смоленска. — Видимо, они жаждут привести нас прямо к себе в гости. И там, уже на наших условиях, мы подпишем мир. Michael не выдержит такого позора, тем более, мы последний раз виделись, когда он был столицей. А теперь и в России столицей является второй Париж, — с ухмылкой прошептал Пьер. Всё складывалось как нельзя лучше. Сзади подбежал солдат, отвлекая императора. Пьер не отвернулся от горящего Смоленска, предпочитая навсегда запечатлеть поражение врага. Так он хранил в своём сердце уже поражённые Австрию, Пруссию, герцогство Варшавское, Бельгию и другие страны. Париж нежно лелеял воспоминания о своих победах, и теперь главной целью стал новый враг. Скользкий друг и предатель Москва вместе со своим Санкт-Петербургом. Пьер улыбнулся, представляя, что вместо Смоленска горел Москва.***
Саша читал донесения с дрожью в коленках. Его руки тряслись от страха за Москву. Всё случилось так, как он не хотел. Вместо Витебска их войска двинулись к Смоленску, попытавшись дать бой там. Но они не смогли защитить город. А значит, следом идёт Москва. Больше отступать некуда. Французы у двери к сердцу России, к сердцу Саши. Какая же из него столица, если даже сам император не желает его видеть? Кто он, как ни позор своего создателя, если не в силах спасти Москву от битвы, разрушений и смерти? Видимо, Михаил Юрьевич тоже так думает, раз не отвечает на его письмо уже столько времени. Словно он и вовсе не читал его. Беспокойство и дрожь во всём теле сопровождали Питер с тех пор, как письмо было отправлено. Но почему он не отвечает? Почему молчит? Или Михаил просто занят военными делами, поэтому у него не хватает времени ни на что другое? Хоть бы это было правдой. — Сколько солдат у Наполеона? — спросил Саша, пытаясь выглядеть очень уверенным и бескомпромиссным. — Изначально он выступил с полумиллионной армией, но за всё это время французы несли потери, поэтому сейчас их всего тысяч триста пятьдесят. Они раскинуты по всем городам. — Un morceau de merde*, — выругался Питер. *Un morceau de merde — (с фр.) Кусок дерьма. Саша надеялся, что на Москву пойдёт меньше, чем сказал генерал. — Принесите бумагу и чернила! — громко сказал он, пытаясь сдержать гнев. Когда принесли всё, что он приказал, Саша стал писать письмо. Нужно было срочно сказать, чтобы Император покинул Москву вместе с Михаилом. Раз сам Михаил не желал ему отвечать, он, чёрт возьми, заставит его уехать другим путём. Пусть лучше он страдает от последствий действий французов в Санкт-Петербурге, чем погибнет под завалами в Москве. Пусть только приедет. Остальное неважно.***
Все в Москве были мрачны и немногословны. Кто-то в спешке покидал город, забирая всё, что может. А кто-то просто молился с утра до ночи, обивая пороги церквей. В воздухе витал запах пороха и предстоящей битвы. Солдаты, находившиеся в Москве, весь день тренировались, не теряя попусту времени. Императорский двор готовился к тому, что Александр покинет город в скором времени. Во дворце витала мрачная атмосфера, заставляющая любого, кто хоть минуту пробыл в ней, выбежать и больше никогда не возвращаться. В основном виноваты в этом были Александр Павлович и Миша. Они никак не могли отойти от того, что произошло в Смоленске. Миша безуспешно пытался вырваться из Москвы для того, чтобы найти Алексея Рюриковича. Он не мог спать, пока его близкий друг и член какой-никакой семьи непонятно где. А император переживал о том, как правильно подойти к войскам Франции и вырвать у них победу. Положение их войск было ужасным. Даже теперь, после сдачи Смоленска войска нуждались в отдыхе и питании. Но важнее всего было то, что они совершенно отчаялись. После Смоленских битв перед всем народом представлялась картина погибающего Отечества. Жители оставляли большую часть своего имущества, а казаки истребляли всё, что оставалось. Отчаянная Россия терзала сама своё нутро. — Если вы удумаете подписать мир между Российской Империей и Францией, я вас убью своими же руками, — вскричал Миша. Сил его больше не было терпеть это постоянное унижение. — Да кто по твоему предлагает это? Я что, похож на предателя Родины? — в тон ему вскричал Александр. Он был в таком же плачевном состоянии, как и Миша. — Это будет сравни предательству, если вы ответите на письмо! — Миша высоко вскинул подбородок, с отвращением глядя на письмо, лежащее перед императором. — Ты думаешь, я не знаю? — выплюнул Александр, в гневе хватая письмо и разрывая его на части. Вздрогнул стоящий рядом с ним Николай Тучков, брата которого взял в плен Наполеон, и приказал написать письмо императору с предложением мира. Он беспокоится за своего брата Павла, но защита родины стояла выше. Миша облегчённо вздохнул, глядя, что Александр не намерен соглашаться на предложение Наполеона. — Мы будем биться до последнего города, — уверенно сказал Миша. Он надеялся, что последним городом, который останется, будет не он, а Питер. Пусть хоть он выиграет у французов. — Будем, — решительно согласился Александр. — Ваше Величество, — сзади осторожно подал голос деятель русской разведки и армии, генерал-адъютант Александр Иванович Чернышёв. — Да? — слишком резко развернулся к нему император. — Позвольте сказать, что между Барклаем-де-Толли и Багратионом отношения очень нестабильные. В столь опасной ситуации нельзя так рисковать, — Чернышёв говорил мягко, стараясь не вызвать гнев Александра. Миша приподнял бровь, ожидая, что же тот скажет. — Что ты имеешь в виду, Александр Иванович? — император подозрительно нахмурился, выжидая ответа. — Мы с комиссией считаем, что лучшим решением в нынешних условиях будет сменить главнокомандующего русской армией, — спокойно сказал Чернышёв. — Правда? — с сомнением спросил Александр. Миша видел, как он задумался, а затем произнёс: — На кого же? — На Михаила Илларионовича Кутузова. Казалось, что после того, как Чернышёв произнёс это, то все находящиеся в кабинете облегчённо выдохнули. Видимо, они выбрали самого нужного человека для оглашения своего решения. — Кутузова, значит. Что ж, ладно, — сказал Александр, опускаясь в кресло. Несколько мужчин удивлённо переглянулись, а затем Чернышёву передали бумагу с утверждением главнокомандующего. — Ваше Величество, надо подписать, — осторожно сказал Чернышёв, кладя перед императором приказ о назначении. Миша видел, как лёгким движением руки, даже не читая документ, Александр Павлович подписал приказ о назначении Кутузова на пост главнокомандующего.***
Выбрав поле для сражения, у Миши в груди родилась странная дрожь, словно предупреждающая о чём-то. Сложно было понять, о чём именно, поэтому он благополучно позабыл о ней, смирившись с этим ощущением. Теперь важно было только одно — выиграть французов на Бородинском поле. Оказалось, что поле отлично подходило для того, чтобы дать бой. Место было идеальным для русских войск: поле разделяла небольшая речушка, впадающая в Москву-реку, левый фланг закрывал густой лес, а правый — расширяющаяся река, и обойти там русские позиции было крайне тяжело. И вот оно — идеальное место для сражения, но червячок сомнения и страха всё равно кусал Мишу за сердце. Страшиться нельзя, но когда они в таком шатком положении, то это неизбежно. Москва всего в ста двадцати верстах от Бородинского поля, а значит, отступать больше некуда. Всё, что сейчас требовалось от Миши — это несокрушимый настрой, который должен чувствоваться даже в московском воздухе. — Милая, поешь, прошу тебя, — в который раз попросил Миша, выныривая из своих мыслей. Москва недовольно мяукнула, отворачивая мордочку от него. — Потом будет поздно, хорошая моя, — снова попросил он. Миша протянул к ней тарелку, на которой лежала свежая рыба. Московский часто ходил на рынок и покупал самую дорогую и свежую рыбу, только чтобы порадовать свою милую кошку. Но с того времени, как Москва перестала есть, так она и не начала. Даже самые изысканные и вкусные блюда. — Москва, дорогая, поешь, прошу тебя. Она подняла на него глаза, будто зная, что он пришёл к ней в поисках утешения. А затем Москва опустила голову к рыбе и осторожно понюхала. Под внимательным взглядом Миши, сидящего на коленях перед кошкой, она начала есть рыбу. Миша издал облегчённый выдох, кладя ладонь на макушку Москвы и поглаживая её. Наконец-то она поела. Она ведь тоже будет участвовать в бойне — река, на которой находится Бородинское поле, впадает в Москву. А значит, его милая подруга тоже пострадает. Почему все вокруг страдают вместо него? Почему он просто не может взять всю их боль? Почему даже сейчас, после оставления французами Смоленска, он не может поехать туда и позаботится об Алексее? Москва громко мяукнула, говоря, что уже доела. Сердце Миши наполнилось нежностью, когда он заметил, что кошка теперь трётся о его руку, прося ласки. И, конечно, он ей её дал. — Прости меня, Москва, — с грустью прошептал Миша, беря кошку на руки. Она же с радостью улеглась у него на руках, потираясь мордочкой о его одежды. Даже свою кошку он не мог защитить перед врагом. Даже её. — Прости меня, хорошая моя, — тихо прошептал Миша. Он наклонился к её макушке для того, чтобы оставить мягкий поцелуй на белой головке. На его слова она громко мяукнула, а потом ещё раз потёрлась о его грудь. — Знаю, милая, знаю...***
Вторая половина августа была унылой. Над Россией часто собирались серые облака, которые загораживали солнце. Не было ни одного человека, кто не ощущал бы угрозы Отечеству. Но, пожалуй, больше всех её чувствовал Миша. Заснуть было невозможно, потому что как только он погружался в сон, то видел горящую Москву и Смоленск. Он видел, как одинокий Питер, на которого обрушилась мощь Наполеона, боится каждого шороха. Он видел, как Москва-река кашляет кровью, не в силах удержаться на своих лапках. Всё это было самым настоящим кошмаром. И Миша хотел было написать Камалии, чтобы она срочно ехала в столицу и помогла Питеру. Московский должен был предусмотреть все варианты, и одним из самых худших был бы тот, где они не смогли выиграть на Бородинском поле. Дать бой в Москве — значит уничтожить всё, что так любил Миша. И его самого. Поэтому лучшим решением было отправить весточку в Казань с просьбой как можно скорее прибыть в Санкт-Петербург. Но всё это забылось, стоило узнать, что священная битва началась. Император не отпускал Москву ни на шаг, сжимая его руки. Миша знал, что он нуждается совершенно в другом человеке, но делать уже нечего. Москва успокаивал Александра, как мог. Часто Мише казалось, что император не только худеет и бледнеет, но и седеет. На его светлых волосах это не было сильно заметно, но пару седых волосков Миша всё же увидел. И если бы сам он не был городом, то вместе с Александром превратился бы в подобие живого человека. — От кого письмо? — напряжённо спросил Александр. — Из столицы, Ваше Величество. Император развернул письмо и стал читать, пока Миша продолжал осматривать карту, лежащюю на столе перед ними. Их положение было неплохим. Удобная местность давала им возможность избежать бóльшие потери. Да и в командовании Кутузова Миша не сомневался. Главнокомандующий пережил много сражений, в том числе и три войны с Османами. Император громко ахнул, а затем осел на близ стоящий стул. Миша развернулся, чтобы посмотреть на Александра. Император прижал ладонь ко рту, а глаза его наполнялись слезами. Кончики пальцев, держащие письмо, подрагивали. — Что там? — обеспокоенно спросил Миша, стараясь не выдавать своего страха. Если письмо из столицы, то там точно что-то связано с Александром Петровичем. — Сашенька пишет... — еле слышно прошептал император. — Что пишет? — напряжённо спросил Миша, его сердце сжалось в ожидании плохих вестей. — Говорит, ехать в столицу, — сипло произнёс он, ещё раз перечитывая письмо. — И тебя брать с собой. — Меня? Что это значит? — Московский в непонимании приподнял бровь. Александр протянул Мише письмо, а сам отвернулся в другую сторону, чтобы его лица не было видно. Когда после нескольких мгновений, он почувствовал, как письмо всё так же лежит в вытянутой руке, то сказал: — Читай. Миша осторожно взял драгоценную бумагу от Питера. "Александр Павлович, Не стану долго тянуть: Вам срочно нужно покинуть Москву. Я получил письмо от Парижа. Он писал, что ежели не мир, то битва в Москве. Прошу Вас! Уезжаете, как можно скорее из Москвы. И молю Вас, прикажете Михаилу Юрьевичу следовать за Вами. Прошу. Я буду молиться Богу, чтобы у Вас всё было хорошо. А.П. Романов" Без долгих вступлений и того, что обычно любит писать Питер. Только мольбы об уезде из города. Сердце сжалось от боли. Захотелось забыть все эти строки, написанные Питером. Миша вдруг вспомнил, что то письмо, которое он сам писал в ответ Александру, Московский так и не отправил. Хуже всего то, что Миша так замучился, решая военные дела, что вовсе забыл о нём. Наверняка, оно так и лежит у него на столе. Боже, что же это такое... Впервые после сожжение Смоленска он почувствовал, как его душа разрывается. Было ли это наказанием от Бога или от самого Питера за то, что Миша не ответил на письмо, он не знал. — Вы поедете? — тихо спросил Миша, сжимая письмо в руках. — Да, — на выдохе ответил император. — Больше мне тут делать нечего. Я не смогу ничем помочь. Битва уже давно легла на плечи Кутузова и русских солдат. Почему-то стало ещё хуже. Мише захотелось закрыть ладонями уши, чтобы не слышать такой пустой и мёртвый голос императора. Александр действительно больше не нужен в Москве. — Ты поедешь, Михаил? — безразлично спросил он. Ответ Миша знал, но сил его произнести не было. Если император больше не нужен здесь, то Миша нужен. Точнее, это ему нужно быть здесь. Москва — это он сам, и как же он может предать себя? Если Смоленск не предал, то и Миша не посмеет. И Москва-река тоже останется здесь. Предать их — значит предать Россию. Питеру будет достаточно видеть живого члена семьи. Ему будет достаточно осознания, что он сделал всё, что мог. Странное осознание, что будто французы уже идут с Бородинского поля на Москву, вдруг свалилось на Мишины плечи. Почему-то вся обреченность и тяжесть мира, в какой уже раз свалилась на него, заставляя прогнуться под её тяжестью. — Не поедешь? — будто видя ответ на его лице, спросил император. Миша отрицательно покачал головой. Сил на то, чтобы сказать это "нет" сравнимо тому, чтобы нанести себе удар шпагой прямо в грудь. — Знаешь, он ведь расстроится, — с сожалением сказал Александр. Мише казалось, что голубые глаза императора сейчас умоляют сказать его "да". Но Александр не мог заставить Мишу, ведь даже приказ на Москву не действовал. И к тому же он всё прекрасно понимал. Видел, как Миша страдал, когда пришли известия, что Смоленск сожгли. Император ненадолго отвернулся от него, оставляя Мишу наедине с тишиной, которая заполнила весь его разум. Александр отдал приказ в срочном порядке собрать все его вещи и приготовить карету для отправки в столицу. — Не знаю, чем всё закончится, Михаил. Но для меня было честью быть правителем Российской Империи, — Александр натянул улыбку, стараясь выглядеть как можно более воодушевленно. — Ты был прав, что я лишь этап в истории нашей великой страны. Но только попробуй стать таким же, как и я. Не смей становиться очередной страницей забытой истории. Император похлопал Мишу по плечу, продолжая улыбаться. Казалось, что он сейчас заплачет. Вид его был настолько изнеможенный и усталый, что Миша очень надеялся, что в пути он хоть немного отдохнёт. — Как мне отчитаться перед Сашей? — Как посчитаете нужным, — серьёзно ответил Миша. — Он расстроится, — Император предпринял последнюю попытку поменять Мишино решение, но Московский всё давно решил. — Знаю. — Значит, вот как... Больше император ничего не сказал. Развернувшись в сторону двери, он тяжёлыми шагами покинул кабинет. Миша остался в Москве один.***
Битва началась быстро. Ни русские войска, ни французские не желали отступать. Бравые французы, не знающие поражения, радовались даже самым небольшим продвижениям. А русские, находясь в подвешенном состоянии, смотрели только вперёд. На врага. И каждый солдат, независимо от того, откуда он, держал в сердце знание, что сражается за Отечество. За Москву. За царя. На Бородинском поле не воцарялась тишина целый день. Везде звучали выстрелы, удары снарядов и крики людей, заглушаемые звуком барабанов. Поле покрывалось белым туманом, который будто скрывал весь этот ужас от глаз Бога. Туман также ласково накрывал своей теплотой тела мёртвых, отправляя их на суд перед Господом. По полю скакали лошади, на который сидели казаки. Во главе с Ростовом, Одессой и Екатеринодаром* они, размахивая саблями, бросались на французов. Екатеринодар(до 1920г.) — Краснодар Солдатам приходилось нелегко. И французы, и русские не видели конца этой бойни. Всё, что окружало их — это мёртвые тела товарищей и командиров. Они спотыкались на обломках пушек и телах. Наполеон и его войска в полной мере признали, что такое рукопашный штыковой бой. С решительным взглядом русские войска выдвинулись на французов, крича во весь голос: — Честь — мой Бог! Умру охотно, если должно умереть для пользы Отечества! — бросаясь на верную смерть, кричали воины. Пусть русские были истощены долгим унижением и позором, оставляя свои города французам, теперь они в полной мере могли отомстить. И, представляя Бога, семью и царя, бросались на штыки, убивая французов. Враги, совершенно неготовые к такому безумству, удивлённо распахивали глаза. Кто-то, испугавшись, убегал, кто-то продолжал наступать. Но результат один — кровавые реки на земле русской. Помимо людей в военной форме из лесов выскакивали бородатые мужики. С криком они бросались на французов с топорами и пиками. Рубили так, что кровь разлеталась на пять аршин. Убивали, не щадя врагов, закалывая до смерти. Мужики мстили за то, что пришли они на землю чужую, грабя и оскорбляя имя Бога. Русская земля в очередной раз впитывала кровь своих детей, не желая отдавать её врагам. И встречала Матушка чужих людей не с пирогом и солью, а с топорами и пиками. Долгий день кончился тем, что неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли.***
Огромные потери беспокоили Пьера. Они потеряли половину своей армии. Не желая сдаваться, Кутузов не отдал ни клочка земли, не позволив французам порадоваться. Привкус горечи не вымывался даже вином. Хотелось сказать, что раз русские отступили, то Франция выиграла этот бой. Но разве это так? Разве это победа? — Это позор, — выплюнул Наполеон, глядя на Бородинское поле. Горы французских солдат, разломанных пушек и орудий. Дым, не желающий растворяться в воздухе. Это всё душило императора, заставляя чувствовать тошноту, подступающую к горлу. — Самая позорная битва, — гневно воскликнул Наполеон. — Мой Император... — выдавил из себя Пьер, аккуратно касаясь руки императора. Надежда, что это единственный постыдный бой, который они должны пережить, получив ценный урок от России, не покидала его. Пьер не хотел чувствовать то же, что и Наполеон. Не хотел опускаться в пучину стыда и позора. Париж хотел быть великим. Хотел победить всех, кто смел сомневаться в его мощи и власти. И что получается сейчас? Позор. — В этом сражении французы показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право считаться непобедимыми, — прошептал Наполеон, переводя взгляд на карту Москвы. Губы его расползлись в улыбке. Пьер посмотрел на лицо Наполеона, в очередной раз убеждаясь, что этот человек мог сделать Францию великой, даже несмотря на позорную битву на Бородинском поле. — Мы идём на Москву, — решительно сказал Пьер, вдыхая вонь трупов и дыма от пушек.***
Миша скакал на лошади так быстро, как только мог. Он останавливался только чтобы напоить и покормить лошадь, совершенно забывая про себя. Едва он проснулся, сразу получил известие о том, что русские войска отступили, перед этим дав сокрушительный отпор Франции. Кутузов считал, что они победили. Но разве это победа? Первого сентября Миша выбежал из Дворца, приказывая подготовить лошадь. В четырёх верстах от Дорогомиловской заставы, на краю деревни Фили, Миша прибыл в дом крестьянина Фролова. Там, у входа уже стояли люди, которых собрал Кутузов. Лица их были напряжённым, а вид уставшим. Дав Бородинское сражение, они были опечалены потерями и результатом. Едва приблизившись к небольшому дому, Миша спешился. Выискав глазами Кутузова, который, завидев его, созвал всех внутрь. Они ограничились приветственными кивками. Зайдя в ветхий деревянный домик, Миша присел у окна. Он замер, как и все остальные, ожидая, что же скажет главнокомандующий. — Я благодарю всех, что вы прибыли, — тяжело произнёс Кутузов. — Вы сражались храбро, не щадя врага. Но мы должны помнить, что сейчас главное — это беречь людей. Они вымотались и обессилили. У нас нет сил давать бой в ближайшее время... Голос Кутузова был настолько тяжёлым и гнетущим, что Миша поддался царящей в доме атмосфере. Ему было страшно слушать дальше, но выбора не было. — Главный вопрос, который сейчас может решить исход этой войны и судьбу нашего Отечества, это: что делать дальше? Едва услышав его слова, Миша сжался. Сожжение и уничтожение города — это то, что он ненавидел больше всего. Это больно и страшно. — Сражаться или, — Кутузов посмотрел на Мишу настолько печально и виновато, что ему захотелось сбежать и не слушать продолжения, — оставить Москву и отступить? Воздуха в этом маленьком домике не хватало, чтобы все разом со свистом вдохнули. Поэтому Миша, дрожа всем телом, почувствовал, как умирает от нехватки воздуха. — Прошу высказаться всем, — закончил Кутузов, тяжело опускаясь на скамью. Ему было больно говорить такие вещи, но решать сам такие вопросы он не мог. Не смел. Генерал Беннигсен высказался первым. Он встал и, гордо подняв голову, заявил, что нужно дать бой. Оставлять Москву нельзя. Генерал Ермолов выразил своё согласие с ним. Мишина душа наполнилась чувством благодарности к ним. Но письмо Питера и донесения о сожженном Смоленске не покидали его разум. — Я считаю, что нужно оставить Москву, — Барклай-де-Толли встал с места, прикладывая руку к сердцу. — Мы не можем так рисковать. Первый клинок вонзился в сердце Миши. Ему казалось, что он истекает кровью. Знать свою печальную участь и даже принимать её решение оказалось очень болезненным опытом. Потом, взглянув на него, встал и военачальник Остерман-Толстой. Миша почувствовал, как второй клинок прошёл сквозь его грудь. Сидящий рядом с Остерманом-Толсты́м генерал Толь тоже встал. Вместо того, чтобы что-то сказать, он кивнул. Мише стало ещё больнее. Третий клинок лишь сильнее пустил кровь, стекающую по его телу. Дождавшись, пока они сядут на свои места, последним встал полководец Николай Раевский. — Россия не в Москве, а среди сынов её. Более всего надо беречь войска. Моё мнение: оставить Москву без сражения, — сказав это, Раевский сел. Миша замер, не чувствуя боли. Да, Москва не так важна, как войска. Но слепая надежда, что его не оставят, не сожгут, грела сердце, заставляя его биться. Все в ожидании обернулись к Кутузову, ожидая его слов. То, что он сейчас скажет, будет решать всё. Тяжело поднявшись, он не бросил на Мишу ни единого взгляда. Словно ему стыдно за свои слова. — Я... приказываю отступать волей, данной мне Государем и Отечеством, — тяжёлые слова, полные неизбежности, пронеслись по всем дому. Спорить никто не стал. За Москву заступаться тоже не стали. Миша молчал, слушая то, как разбивается его сердце. Сказать ему было нечего. Раевский прав. Если не Москва, то Санкт-Петербург. Уж его точно не сдадут, не оставят покинутого пылать в языках огня. Москва не понял, когда в доме ни осталось никого, кроме него и Кутузова. Словно очнувшись, он смог, наконец, вдохнуть, наполняя своё тело воздухом. Перед смертью не надышишься, но так хотелось... — Прости меня, Миша... — горестно прошептал Михаил Илларионович. Миша вдруг заметил, что по его щекам текут слёзы. Московский почувствовал тошноту, которая не даёт ему ответить. Он прикрыл рот, сдерживая рвотный позыв. Спешно выбежав на крыльцо, он упал на колени в кустах. Его вырвал желчью, которая копилась всё то время, что он не ел. — Прости меня, Миша, — послышалось за спиной, и новый приступ тошноты накрыл его. По вискам текли струйки пота, капая на глаза и застилая их. Руки тряслись, пытаясь ухватиться за что-нибудь. Миша больше не был маленьким городом. Он был Москвой, бывшей столицей и Первопрестольной. Но почему это снова повторяется? Он даже спустя столько лет должен гореть ради спасения людей? Хотелось накричать на Кутузова за то, что отдал такой приказ. Хотелось самому пойти на поле боя и убить каждого, кто посмеет приблизиться к Москве. Хотелось защитить себя, но сил не было. Мишу рвало до того момента, пока весь гнев и отчаяние не вышли из него. Ему показалось, что прошло несколько дней, пока он валялся в кустах без сил. Но, обернувшись, он увидел, что лошадь, на которой он приехал, всё ещё была здесь. Из дома слышался тихий плач главнокомандующего, который несколько десятков минут отдал решающий приказ. Миша знал, что по пути в Москву увидит не одного рыдающего человека. Горем была окрашена вся страна.***
Едва пришла весть, что карета императора уже рядом со столицей, Саша побежал его встречать. Полтора месяца он томился в столице, читая каждое донесение о решениях императора и генералов. Он не мог спать, пока ему не доставят вести о Бородинском сражении. Не мог дышать, зная, что Москве угрожает опасность. И вот оно — чудо. Император едет в столицу. И если там в карете вместе с Александром сидит ещё он, то всё станет прекрасно. Саша не смог сдержать радостную улыбку, ожидая, что сейчас увидит дорогих ему людей. Он жил этим моментом встречи полтора месяца. Едва из-за зданий появилось очертание императорской кареты, то сердце забилось быстрее, руки вспотели, а щёки налились румянцем. Саша не мог больше ждать. Едва карета подъехала ко дворцу, сразу же сбежались слуги. Они суетливо готовились к приезду императора и сейчас заволновались ещё больше. Дверь открылась, а из неё вышел мрачный, как сама ночь, Александр Павлович. Он сжимал в руке письмо, которое уже давно помялось. Император выглядел ужасно: тени под глазами, впалые щёки и дрожащие руки — всё это выдавало в нём глубокую усталость и измученность. Саша напрягся, когда не увидел выходящего из кареты следом Михаила. Заглянув за плечи императора, Питер увидел пустую карету. Он замер, не смея пошевелиться. Все кланялись, жена Александра, Елизавета Алексеевна говорила, как она рада видеть супруга. А Саша молчал. Ужас и всепоглощающий страх разлились по его телу, заставляя тело в такую прохладную погоду покрыться потом. Не приехал? Остался в Москве? Когда пришла очередь здороваться с ним, Александр, не говоря ни слова, подошёл и обнял его. Он прижался так сильно, что Питеру стало больно. Саша не мог ответить на его объятия, он не двигался. — Прости, дорогой, — прошептал император, дрожа всем телом. — Что? — рот пересох, а язык прижался к нёбу. — Миша... — выдавил из себя Александр, а затем глаза его наполнились слезами. Это было выше Сашиной выдержки. Он посмотрел в глаза императора, не находя причины его слезам. Питер видел в них лишь себя, не понимающе глядящего на Александра. — Вот. Это прислали, пока я ехал сюда, — царь протянул ему три письма, одно из которых было уже вскрыто и смято. Саша трясущимися пальцами взял их, пораженно глядя на бумаги. Он боялся их читать, боялся даже смотреть на них. Он открыл то, которое уже прочитал император. "Ваше Величество, Полномочия, возложенные на меня Вами и Отечеством нашим дали мне силы взять на душу грех, за который буду я отмаливать перед Богом службу. Но рассудите честно и непредвзято — нет другого выбора. Москву надо отдать, как делали мы с другими городами нашими. Сердце моё обливается кровью от одной мысли о Москве, оставленной французам. И как печален был Михаил Юрьевич, узнав наше решение. Мы отступаем, но не сдаёмся. Москва послужит нам целью, а вера в Бога и в Вас — мечом и щитом. Молитесь, Ваше Величество, и все пусть молятся за Отечество наше. Генерал от инфантерии князь Кутузов" Коротенькое письмо, но какой болью оно отозвалось в сердце Питера. Он хотел смять его, разорвать и сжечь, чтобы только это оказалось обманом. И за такие слова бы отправить в ссылку в Сибирь, но кого? Кутузова? А на ком армия будет держаться? Слёзы катились по щекам, заставляя близ стоящих людей обеспокоенно глядеть на него. Они капали, размывая чернила. То, о чём Питер не мог думать, свершилось. Москву оставят. Михаила Юрьевича оставят одного — на съедение врага, на грабёж и на варварство. Взяв второе письмо под внимательным взглядом несчастного императора, Саша раскрыл его. Это было старое письмо — дата написания была выведена аккуратным почерком Михаила. Питер вздрогнул, прочитав первые строчки. "Ваше письмо меня несказанно порадовало. Я всё так же прошу Вас писать почаще. " Это был ответ на то самое письмо, которое Саша написал в приступе гнева на Париж. Он долго жалел, что написал его, и жалеет теперь, потому что не написал его ещё раньше. Может быть, тогда бы ответ пришёл вовремя? Сквозь пелену слёз Саша улыбнулся на упоминание Москвы-реки. Конечно, он помнил, как любит и уважает свою милую подругу Михаил. Конечно, он всё знал. И знал то, что Бородино находилось на речушке, которая впадает в Москву. От этого стало ещё больнее. Всхлипывая, Питер взял другое письмо, третье. "Дорогой Саша, ..." От одного начала у Саши подкосились колени, и он рухнул на землю. Окружающие его люди ахнули. "Возможно это последнее, что я напишу Вам. Я уже знаю свою судьбу, поэтому открываю Вам своё сердце. Писать Вам сложно. Это похоже на то, что я открываю Вам самые сокровенные тайны и секреты моей души, которые доселе были известны лишь мне и Богу. Прошу Вас оставаться сильным, сейчас многим этого не хватает. Вы возложили на меня обязанность заботиться об императоре на время его пребывания в Москве, но теперь я отдаю его в ваши руки. Я верю в то, что Вы сделаете нашу страну поистине великой. Вы уже выиграли столько войн и сражений. Я горжусь Вами и тем, что видел Ваше становление. Признаюсь, сейчас мне страшно. Глядя на то, как обошлись с другими городами и Смоленском, мои руки трясутся, а сердце сжимается в страхе. Я не стал ехать в столицу по Вашей просьбе по причине того, что просто не могу бросить всё, что мне так дорого. Это конечно, не значит, что мне Вы не дороги. Моя дорогая подруга Москва и судьба Смоленска заставляют меня стойко готовится к любым исходам. Но прошу Вас, не печальтесь. Не плачьте, не оплакивайте. Вы достойны всего, поэтому я с честью отдам себя французам во имя России и Санкт-Петербурга. Вы — золото, что украшает Россию. Вы — снег, что освещает Москву даже самой тёмной ночью. Вы — солнце в морозный день, что греет меня. Вы — ночь, которая прячет в себе секреты дня. Вы — день, что проливает свет на тайны ночи. Вы — всё. Поэтому я сделаю то, что мне положено. Сожалею, что не сказал Вам всё это лично. Но не бойтесь. Ежели нам суждено, то встреча будет тёплой и радостной. Я обещаю, что не стану бояться в решающий момент, ведь за Москвой Россия, за Москвой — Вы. Ваш Михаил Московский" Саша рыдал. Читая письмо, он с каждой строчкой умирал. Столько нежности и любви в словах, написанных Михаилом, он никогда не видел. Неужели Москва наконец-то открылся ему? Но почему тогда в такой момент? Саша сжал в руках письмо, вставая на ноги. Он прямо сейчас собирался ехать в Москву как можно быстрее. Плевать на всё. Он заберёт его из адского пекла, на которое себя обрёк Миша, или сгорит вместе с ним. — Приготовить лошадей, — безумно сказал он, вытирая дорожки слёз, стекающие по щекам. — Что? — сипло спросил Александр, глядя на него. — Я еду в Москву, — сказал Саша. Все, стоящие рядом, замерли в непонимании переглядываясь. Выражение лица императорского посуровело. — Саша, что ты хочешь сделать? — напряжённо спросил Александр. — Я еду в Москву, — сквозь зубы сказал Саша. — Вы не пустили меня в Москву раньше, но сейчас... сейчас я не позволю Вам это сделать. — Что ты такое говоришь, Сашенька? — с беспокойством спросила Елизавета Алексеевна. — Я еду в Москву. Сейчас же, — Саша выплюнул слова, заставляя глаза императора покраснеть от гнева. — Какую Москву? Её вот-вот оставят! — вскричал Александр, хватая Сашу за воротник. Питер вскинул голову, становясь с императором одного роста. В прошлый раз его колени подрагивали от страха, делая его ниже, чем император. Но теперь Саша был словно выше и могущественнее. Он был столицей. — Я поеду в Москву, даже если вы посмеете меня запереть в темницу! — закричал ему в лицо Питер, в ответ хватая уже самого царя за воротник. Слуги и солдаты напряглись, глядя на это. Елизавета Алексеевна подала знак всем уйти. Разъяренный, совершенно сошедший с ума по виду, император вдруг отпустил его. Питер, пошатнувшись, сделал шаг назад. — Вы меня не остановите, — уверенно прошептал Саша так, чтобы это было только одному императору. — Знаю, — успокоившись, выдохнул Александр. Развернувшись, он ушёл во дворец, оставив Питер, который был готов пойти на дуэль с самим царём, замереть. Не говоря ни слова, Саша бросился к конюшне, выкрикивая приказы готовить лошадь. Он ехал в Москву. Лишь бы успеть.***
Отдав письма уезжающему вслед за императором гонцу, Миша больше не боялся. Всё, что он мог сказать на данный момент, написал в письме. Если выживет, скажет больше. Теперь оплакивать свою несчастную судьбу было некогда. Миша и так потратил все остатки позорного поведения, когда его рвало около деревенского дома. Сейчас нужно было помочь увезти людей и всё ценное. Бумаги, старинные вещи и мешки с золотом вывозили на телегах вместе с сидящими в них детьми. Миша бегал по городу, помогая любому, кто попросит. Он собирал бездомных детей, приказывая, чтобы их увезли из города. Помогал перенести стариков, что не могли ходить. Миша чувствовал вину перед каждым жителем Москвы, поэтому помогал. За весь день он не видел ни одного солдата, который разливал водку и спирт по улицам городов. И это успокаивало. Дарило надежду, что всё обойдётся. Он надеялся, что сможет чудом избежать прискорбной судьбы Смоленска. Но лишь под вечер заметил, что оставшиеся солдаты перед уходом разливают горючее. Миша вспомнил, как, когда он был маленький, горел. Он сгорал, умоляя о помощи, а теперь сам добровольно глядит на это варварство и лишь вздыхает. Сколько ещё раз ему потребуется сгореть, чтобы почувствовать свободу? Сколько раз придётся пожертвовать собой ради России и Санкт-Петербурга? Ответа на это у Миши не было. Но была шаткая решимость сделать это.***
— Мой Император, — с улыбкой подошёл Пьер. — Вот и великая Moscou. Прямо у Ваших ног. Венеция и Милан, Александрия и Лиссабон, Вена, Берлин и Рим — все они покорились Франции. Но ни одна из этих столиц не имела для Наполеона такого значения, как Москва. — Здесь Александр точно попросит о мире, — с ухмылкой глядя на крепость города, сказал Бонапарт. — Мы уже победили, Мой Император, — сладко прошептал Пьер. Теперь и он мог воззреть Москву, стоящую у его ног. А скоро там будет и стоять на коленях сам Михаил Московский, а затем и Уильям. — Нет ничего слаще и вкуснее вина, которое можно испить под крышей Кремля, Мой Император, — улыбаясь, сказал Париж. Его взгляд метался между Москвой и восхищенным взором императора. — Да, ты прав, мой друг. Ты совершенно прав, — прошептал Наполеон, сверкая глазами. — Мы идём в Москву. И многотысячная армия, не смея ослушаться, следовала за ним.***
Войдя в Москву, Наполеону стали поступать доклады о том, что некоторые части города загораются. Решив, что это вина солдат, которые, наконец, обрели место, где можно развлечься, император отдал приказ лучше следить за войсками. На следующий день Наполеон вошёл в Кремль — сердце Москвы и главная ценность города. Восхищение, смешанное с ожиданием скорого предложения мира от Александра, делало из императора самого довольного человека в мире. Всё складывалось хорошо до тех пор, пока, идя по Кремлю вместе с Парижем, они не наткнулись на сидящего у стены Михаила Московского. Он жутко кашлял, перевязывая обожжённую ногу. — Ба, Michael! — радостно прокричал Пьер, подходя к Москве ближе. — Я думал, что ты, как и твои трусливые жители, сбежал. Миша оторвался от перевязки, поворачивая голову в сторону Пьера. — Ах, это ты, французский чёрт, — спокойно сказал Миша. Изящная бровь Парижа изогнулась от того, что Михаил был очень спокоен. Не его ли город сейчас горит? — Au-Dessus De Mosswa* сейчас висят клубы дыма, а ты тут отдыхаешь. Плохой вкус у тебя, однако, Michael. Почему ты не в столице вместе с моей копией? — прощебетал Пьер, не обращая внимания на суровый взгляд Наполеона. *Над Москвой — Почему я должен быть в столице? — спокойно спросил Миша, возвращаясь к перевязке ноги. — Ты такой непонятливый, Michael, — цокнул Париж, закатывая глаза. — Смоленск говорил, что ни за что не сдастся, потому что ему есть кого защищать. Вы с ним так похожи. Напускная нежность Пьера вызывала в Мише только отвращение. Ему хотелось встать и хорошенько огреть его чем-нибудь тяжёлым, а затем сжечь вместе с собой всю армию Наполеона и его самого. — Вот такие вот мы, — Миша развёл руками, бросая взгляд на Наполеона. Император словно был не здесь, он ходил по залу, осматривая всё, что не успели вывезти. — Вы никак надеетесь на мир? — Мир? Moscou, не говори глупостей. С тобой никто мир не будет подписывать, — глядя на него сверху вниз, ответил Пьер. — Я не к тебе обращаюсь, картавый. Пьер замер, не понимая, что за словом его только что обозвали. Русский он знал средне, поэтому таких странных слов точно никогда не слышал. — Ты собираешься ждать просьбу о мире здесь, так ведь? — перейдя на французский, обратился Миша. Наполеон не сразу заметил, что обращаются к нему. Он вдруг увидел, что город пылает, и куда ни посмотри — везде огонь. — Что? — удивлённо произнёс Бонапарт. — Ждёте мира, Наполеон? — с усмешкой сказал Миша. Брови француза нахмурились, а сам он замялся. — Мира не ждите. Александр и Санкт-Петербург не станут так позориться. Они просто уничтожат вас всех. Уверенность, которую источал сидящий Московский, можно было почувствовать даже в воздухе. Пьер и Наполеон замерли, не понимая, что происходит. А затем откуда-то Миша достал спички, зажёг и замер, внимательно глядя на огонь в своих руках. — Так вы сами поджигаете город, — пораженно прошептал император, снова оборачиваясь к Мише. — Варвары. — Войти в Кремль победителями и провести тут меньше дня, — издевательски пропел Миша. Его голос разносился по всей Москве. Он надеялся, что его поведение сыграет должную роль в запугивании французов. Сам он не был так спокоен, как выглядел. Пьер пораженно уставился на него. Вся спесь и наигранная нежность спала с его лица. Теперь он не улыбался, а стремительно мрачнел. Москва и Париж не заметили, как Наполеон отошёл к окну. Он восхищенно глядел на пылающий город. — Это превосходит всё возможное... Сжигать собственные города. Какая свирепая решимость! Какой народ... какой народ, — в глазах Наполеона отражался весь ужас, что творился с Москвой. Он и сам был в ужасе. Миша безумно улыбнулся, а сердце его наполнилось гордостью за то, что он сейчас здесь. Лучшая похвала всегда следует от врага. Он поднял спичку к лицу, вдыхая исходящее от неё тепло. — Ты же не собираешься...? — пораженный крик раздался на весь зал, отбиваясь от стен Кремля. Ужас и страх, написанный на лице у Пьера, ещё сильнее улучшил настроение Миши. Страх исчез, уступая место непоколебимой решимости. Пусть они даже смогут уйти, но ни Москва, ни Россия не покорится никому. — Ты же боялся! Michael, ты боялся огня! — заверещал Париж на весь зал. — Люди меняются... — пробормотал он. Семена прорастают, почки сменяет яркая зелень, среди листьев распускаются красивые цветы, цветы увядают и опадают, а опавшие лепестки становятся частью земли. Время проходит, нещадно сменяя и людей, и города. Оно вытравливает старое и заменяет новым. У кого-то оно лелеет клыки, украшая тело шрамами, а кому-то даёт спокойствие, сравнимое с раем. Оно даёт цель и людей вокруг, которые всегда могут помочь. И спичка, которую Миша держит в руках, это ещё один шанс на ключ к этому раю. Ключ к Парадизу, который сейчас должен тихо спать в столице, видя счастливые сны. — Всё меняется, — и он бросает спичку на пол, поджигая всё, что было залито спиртом ранее. Кремль вспыхивает, забирая Мишу в свои объятия. Крики и вопли Парижа, Наполеона и солдатов больше не важны. Спасутся они или нет — тоже не важно. Сейчас всё, о чём Миша может думать, задыхаясь горьким дымом, — это Летний сад в Санкт-Петербурге и шагающий рядом с Мишей Саша, который не может остановиться, раз за разом пересказывая очередной прочитанный роман или сплетню в высшем свете. И Мише было там хорошо.***
Саша, мчавшийся весь день и ночь, замирает, глядя на пылающую Москву. Сначала ему кажется, что это обман зрения. Собственные глаза подводят его, заставляя сердце разбиться на части. Потирая глаза в сотый раз, Питер спрыгивает с лошади. Пылающая Москва никуда не девается, а огонь не гаснет. Вдыхая дым, который доходит даже до того места, где сейчас стоит Саша, он заходится в приступе кашля. Дым и пылающий город заставляют его осесть на землю. Вся боль и отчаяние, что месяцами поступали к горлу Саши, вдруг вырывается наружу. Сил сдерживать их больше нет. Питер, падая, ударяется головой о камень. Его трясёт от боли, от страха, от отчаяния. Москва горит, но такое ощущение, что сгорает сам Саша. Жив ли он? Мог успеть выйти из города? Может... Боже, как же ему плохо. Помогите Помогите Помогите Спасите его. Спасите Москву. Саша кричит, обнимая себя руками. Это больно. Это так больно. Слёзы застилают взор и уже вместо очертаний города Питер видит лишь огонь. Не видно ничего, кроме бескрайнего огня. Саша не успел. А Москва пылала, любовно объятая языками пламени. И Питер, скрутившийся от очередного спазма во всём теле, горел также.
Примечания:
Пьер хотел получить власть над всей Европой, забрав влияние у Уильяма. Но знаете, что после 1814 года у Парижа появились чувства к Лондону...
Спасибо за прочтение!!!
Мой тгк:https://t.me/zapiskialyuny
