Пылающие сердца

***

      Больно ли гореть? Саша не знал. Он за всю свою жизнь ни разу не сталкивался со столь беспощадным и жестоким врагом. Не знал, что чувствовали другие города, когда их сжигали.       Но если спросить: сгорал ли Саша? Да, сгорал. Его сердце пылало от языков страдания, страха и отчаяния. Он умирал, задыхаясь от горячего дыма, который выжигал все его внутренности. Питер ощущал языки пламени на собственной коже. Он всё знал, потому что его собственное сердце чувствовало это.       И знал, что это было чертовски больно.

***

      Софья, стоя у стены, наблюдала за тем, как работают лучшие лекари столицы. Кого-то Александр Павлович даже приглашал из-за границы за огромную плату. Но только одна Софья знала, что ничем они помочь не смогут.       Всё, на что способны человеческие врачи — это забинтовать раны и облегчить немного боль, но не более. Вылечить, а уж тем более поставить на ноги, представлялось делом невозможным для них.       Наблюдать, как её брату пытаются помочь, но при этом знать, что помочь себе может только он сам, было больно. Тем более, что большую часть времени Питер не просыпался. А если и открывал свои очаровательные глаза, то слеп от яркого дневного света, умоляя скорее спрятать его от лучей горячего солнца.       Сердце Софьи разбивалось каждый раз, стоило ей увидеть Сашу, который просыпался и начинал жалобно звать Михаила Московского. Он просил у него прощения, просил убежать из Москвы, пока не поздно. Он умолял его выжить.       Но ещё сильнее ей было больнее от другого.       Москва догорела за пять дней, не оставив в городе ни одного уцелевшего места. Как говорил император, который ежедневно получал доносы, французы вошли в пустой город и разгромили его окончательно. То, до чего не смог добраться огонь, взяли люди.       Единственное, что радовало в этой ситуации всех, в том числе и её, что в пустой Москве невозможно будет долго задерживаться. И если французы останутся там надолго, то точно умрут от голода и приближающейся зимы.       Софья надеялась, что эта зима будет самой суровой, чтобы во имя Северной столицы отомстить за сожжённые города. Чтобы холодом уморить их, уничтожить душегубов, которые так поступили с её братом.       Север помнит, поэтому справедливость должна восторжествовать.       Наполеон предлагал мир, он сделал это своей жизненной целью на какое-то время. Он грезил о том, что Александр пошлёт просьбу о мире. Но если в российском императоре хотя бы проскользнёт такая мысль, то она отрубит его руки, а затем и язык.       Если Москва и Санкт-Петербург, Смоленск, Витебск недостаточно пострадали, по его мнению, то она заставит его самого почувствовать страдания, не сравнимые с тем, что ощутили они.       — Как он? — тихо спросила она у лекаря, который, наконец, отошёл от Сашиной постели.       — Он надышался дымом. И то, что он не может прийти в себя, говорит о том, что он испытал огромное потрясение.       — Если проснётся, не говорите ему, что произошло, — сказала Софья.       Нечего Саше знать, что он наделал. Как можно меньше людей должно ведать об этом ужасе.       — Как прикажете, Госпожа, — врач поклонился.       Никому не нужно это знать.

***

      Ухаживать за кем-то ей не приходилось уже давно. Но теперь пришлось вспомнить всё, что она знала. Ведь обещала же себе, что сделает всё, чтобы Саша был счастлив. Ради него она бы сделала и большее.       Аккуратно завязывая бинты на руках, она ужаснулась. Кожа слезала, оставляя после себя голые кости. Даже представить себе сложно, что чувствовал он в момент того, как огонь распространился по всему городу. Настолько было больно и плохо.       Хуже всего ей пришлось, когда дело дошло до груди. Оторвав вместе с расплавленной кожей одежду, ей стало плохо. Даже затошнило, и она впервые засомневалась, сможет ли сделать это в одиночку. Но потом вспомнила, как был рад Саша, и любые сомнения прошли.       Сделает.       Кожа с лёгких слезла, открывая вид на кости. Но то, от чего ей захотелось убежать, ждало её дальше. Лёгкие и внутренности выглядели ужасно. Чёрный дым и копоть осели на костях, делая их похожими на уголь. Пахло всё это омерзительно. Даже страшно представить, как влияет огонь на тела воплощений городов.       Омыв тело водой, а затем помазав всякими мазями, она обмотала всё тело бинтами. Теперь ей придётся делать такое очень часто, пока Саша не проснётся.       А пока она оставила бездыханное тело Москвы в заброшенной избушке. Пусть приходит в себя. Хоть бы проснулся.       Слепая надежда не угасла в сердце Саши, не угаснет и в её.

***

      — Софья? — сипло спросил Саша, как слепой крот, приоткрывая глаза.       — Сашенька? — она тут же бросилась к нему, хватая со стола графин с водой. — Воды, милый мой?       Он попытался приподняться, но упал без сил на подушки. Сердце Софьи зашлось в беспокойстве, волнуясь за Сашу.       — Вот, хороший мой, — она поднесла стакан к сухим Сашиным губам, приподнимая его за плечи. — Родной мой, хороший, Сашенька...       Мягкий шёпот и слова вырывались сами собой, она даже не успела понять, как подсела к нему. Положив его спину на свою грудь, Софья расцеловала Сашин затылок и щёки, а затем стала гладить по волосам.       — Хороший мой, как ты? — нежно спросила она, прижимая его к себе ближе. Не понятно, делала это она для того, чтобы Саше стало комфортнее, или для того, чтобы ей самой стало лучше.       Сделав последние глотки воды, он вытер рот.       — Лучше, — Сашин голос всё ещё был очень сиплым.       — Хочешь чего-нибудь, Сашенька? — нежно спросила она, гладя Питер по щеке.       На мгновение Саша замялся, не зная, чего он хочет. Но затем вдруг всем телом вздрогнул.       — Где... где он? — дрожащим голоском, едва слышно спросил он.       Сначала она хотела притвориться, что не понимает, о ком речь, но потом всё-таки рассказала.       — Сашенька, милый мой, сердце моё, — она осторожно обняла его, прижавшись всем телом к его спине. — Ты настоящий герой.       — Что?       — Ты спас его, — тихо прошептала Софья.       Саша не смог ничего сказать. Его тело затряслось, заставив Софью ещё сильнее его обнять.       — Я приехала так быстро, как смогла. Мы вытащили Вас из сгоревшей Москвы, — с тяжестью сказала она.       — Да? — в Сашином голосе послышалось надежда, смешанная с отчаянием. Вероятно, он не мог поверить в её слова.       В его голове крутилось только одно: Он выжил? Это правда?       — Он... он, — Саша затрясся в приступе кашля, сгибаясь.       — Жив, жив, Сашенька, — выдавливает из себя слова Софья.       После её слов кашель Саши прекратился, а сам он лёг обратно. Но теперь вместо него дрожала уже она. Софья не знала, соврала ли она ему или нет.       — Саш... — тихо прошептала Софья.       Но, не получив ответа, она поняла, что он снова погрузился в сон. Печально вздохнув, Софья мягко уложила Сашу, накрыла одеялом и зашторила окно.       Тихо выйдя из его покоев, она закрыла за собой дверь. Софья прижалась к стене, а затем заплакала. Горькие слёзы катились по щекам, не останавливаясь.       На сколько Михаил похож на живого? Он вообще живой?

***

      Рутина Гатчины стала частью её жизни. Теперь жизнь состояла из того, что утром она забегала к Саше, лечила его, обнимала, целовала. А если он приходил в себя, то говорила ему, что всё хорошо и что Михаил Московский жив. Вечером она приказывала приготовить лошадь для отправки. Одевалась как можно скромнее и незаметнее, чтобы никто не признал её. И, собравшись, отправлялась на окраину, где в ветхой избушке лежало тело Московского. И там её ждал очередной тяжёлый вечер, который она должна провести рядом с умирающим или уже мёртвым Москвой.       Сегодня ей предстояло поменять все повязки на теле Михаила, заменив их свежими. Это она любила меньше всего. Каждый раз ей становилось хуже от вида расплавленной кожи и чёрных костей. Страшно даже было представить, что сейчас с Москвой, когда в городе снова французы, голодные и замерзающие.       Бинты за это время уже успели пропитаться влагой и кровью. Бинтованное лицо Михаила приводило её в ужас. Когда она раньше его видела, то считала вполне симпатичным, но сейчас... Это был кошмар. Видимо, он попал в самый очаг, раз его руки пришлось буквально придерживать бинтами, чтобы они не отвалились от тела.       Софью тошнило от всего, что она видела в этом домике. От запаха до вида измученного тела.       Волосы, белые волосы Михаила сгорели, оставив вместе себя лысую голову, покрытую ожогами. Её Софье тоже приходилось обматывать, покрывая толстым слоем мазей.       В какие-то дни глаза его открывались, потому что веки не выдерживали такой тяжести. И эти голубые, совершенно пустые глаза смотрели сквозь Софью. Такие кошмары будут сниться ей ещё очень долго.       Иногда мышцы в теле Михаила сокращались, заставляя её вздрагивать от испуга.       Но ничего из этого не говорило о том, что он жив или хотя бы близок к этому состоянию. И за то время, что она ездила к нему, ей нужно было его оживить. Это было очень важно сделать перед тем, как Саша увидит своего возлюбленного. Потому что если перед ним предстанет безжизненное тело Михаила, которого Саша так любит, то... Даже представить страшно, что будет.       Если он, наплевав на всё, бросился в горящую Москву, лишь бы спасти Михаила Московского, то что он увидит, когда перед ним предстанет это? Ни живой, ни мёртвый.       Осторожно обмыв руки и ноги, покрытые волдырями, Софья забинтовала и их. К сожалению, она не могла пригласить врачей или лекарей, чтобы они вылечили Михаила, поэтому приходилось тщательно наблюдать за теми, кто лечил Сашу, а потом делать то же самое с Михаилом.       Софья приоткрыла его рот, чтобы залить немного воды. Так часто делали лекари, если Саша долго не просыпался.       Закончив уход за Михаилом, она встала над телом, которое лежало на стоге сена. С дрожью выдохнув, Софья убедила себя, что это последний раз. Последний раз, а затем она будет приезжать сюда, и тут её будет ждать совершенно здоровый и невредимый Михаил. Пусть у него, как обычно, будет хмурое выражение лица или он будет бесконечно ворчать, но будет живой.       И тогда она с уверенностью скажет Саше, что его возлюбленный жив, не солгав.

***

      Саша всё чаще просыпался и хотел увидеть Михаила. Он отказывался есть, пить и переодеваться. Всё, что было ему важно — это увидеть Московского.       Иногда Софье казалось, что он действительно помнит. Помнит, что произошло, когда сгорела Москва. Помнит, что произошло впоследствии.       И от этого её трясло. Саше нельзя было этого помнить. Никому нельзя. Даже ей.       Но в действительности это знание отложило отпечаток на её восприятии и Саши, и Михаила. Питера она возлюбила ещё больше, в очередной раз убедившись, что сердце у него слишком жертвенное и любящее. Страшно даже представить, к чему это может привести его. С какими ужасами столкнётся это пылкое сердце, готовое на всё ради своей любви.       — Саша, с ним всё хорошо. Я же уже говорила, — Софья уже начинала нервничать. Говорить одно и тоже каждый раз было сложно. Это ощущалось, как будто она обманывает сама себя.       — Тогда где он? — выкрикнул Саша, пытаясь выскочить с кровати.       — Сашенька, — она бросилась к нему, обнимая. Но эти объятия нужны были именно ей, а не Саше. — Всё хорошо и с ним, и с тобой.       — Тогда почему я не могу его увидеть? — с отчаянием произнёс Саша. Он едва ли не плакал от своих собственных слов.       — Конечно, можешь. Ты ещё недостаточно окреп, — Софья положила ладони на его щёки, мягко целуя в лоб. От этих действий Саша немного успокоился, но его тело всё ещё подрагивало.       — Когда? — тихо спросил он.       — Вот пройдут все твои ожоги, и будешь хорошо кушать, я сразу тебя отведу к нему, — мягко сказала она, улыбаясь как можно нежнее.       — Правда? — наивно спросил Саша, глядя своими стеклянными глазами на Софью.       Ей захотелось сбежать от его взгляда. Настолько наивный и готовый поверить во всё, что скажет Софья. Она почувствовала, как её собственное тело покрывается мурашками, а пальцы начинают подрагивать.       Сглотнув, она мягко произнесла:       — Конечно, хороший мой, конечно. Разве я хоть раз тебя обманывала? — с натянутой улыбкой спросила Софья.       Морщинки между бровей Саши разгладились, а сам он полностью расслабился, отдаваясь рукам Софьи.       — Хорошо... — на выдохе сказал Питер, опускаясь на подушки. — Тогда я постараюсь быстрее поправится.       — Да, мой милый. Конечно... — с дрожью произнесла Софья, судорожно вдыхая воздух.       — Разбуди меня, если что-то случится, — Саша завернулся в одеяло, закрывая глаза.       Софья наклонилась, чтобы оставить мягкий поцелуй на его лице. Вот только на секунду замерла, сомневаясь. Своими губами она лжёт Саше, говоря, что всё с Москвой хорошо. И этими же губами она собирается коснуться его прекрасного лица? Нет, так оскорбить его она не может.       Решив, что погладить его по волосам будет хорошим решением, Софья не заметила, как тихо капают слёзы, скатываясь с её щёк и падая на белые простыни Саши.       Когда же это кончится?

***

      С каждым днём становилось всё хуже и тяжелее. Софье приходилось скрывать от Саши, куда она пропадает по ночам. Сначала она придумывала, что уходит прогуляться или перекусить, но потом Питер начал подозрительно на неё смотреть, когда она сонная возвращалась по утру. И, может быть, ему было бы всё равно, куда она пропадает, если бы он хоть раз увидел Москву.       И ей становилось всё страшнее и страшнее от того, что в один момент Саша может просто убежать из дворца, следуя невидимому ощущению, что Московский где-то рядом. Она знала, что Саша способен на это. Он способен на такое, что у неё до сих пор дрожь от картин, которые она видела после сожжения Москвы.       Саше нельзя было видеть Михаила. Ни в коем случае он не должен был. Он просто не выдержит, сломается, а затем рассыпется перед телом Москвы.       А этого Софья уж точно не выдержит. Лучше пусть злится, не понимает, но не умирает.       Убегать из дворца стало сложнее, потому что теперь, казалось, все следят за ней. Даже император иногда подходил к ней, справляясь о состоянии Питера. А ей казалось, что он узнал о её ночных похождениях.       В очередной раз ускакав на лошади к ветхой избе, где лежит Михаил, Софья снова наполнилась надеждой, что сейчас увидит живого и дышащего Москву.       Но, как обычно, увидела сгоревшее тело, которое даже не заживало. Раны всё те же, бинты всё также пропитываются кровью. Всё одинаково.       Ничего не меняется.       Почему-то ей вдруг стало так плохо. Всё тело потяжелело от вины перед Сашей за то, что ничего не происходит. Московский не оживает, а Питер нуждается в нём всё сильнее.       Утирая с щёк слёзы, она снова приступила к смене бинтов. Снова та же кожа, снова те же ужасающие раны, снова ничего не меняется.       В какой-то момент ей показалось, что пахнет чем-то тухлым. Пальцы замерли над рукой Михаила. Сердце забилось сильнее, пытаясь выпрыгнуть из груди.       От чего запах?       Софья пораженно замерла, пораженная пониманием.       Михаил не собирался вставать, он не собирался жить изначально. Отдавая себя огню, он не надеялся выжить. Всё, что Москва сделал, это защитил Россию и Санкт-Петербург. Он стал не щитом, а огнём, который сжёг все надежды и цели французов. Это пламя спалило всё былое величие Франции и Наполеона перед русскими. Он подарил надежду, которую французы все время забирали у русской армии.       И теперь он сдался, позволив телу умереть. Позволив себе такую вольность после всего, что он пережил.       — А ну, очнись! — закричала Софья, расталкивая Михаила. — Быстро вставай.       Её руки дрожали, а по щекам текли слёзы. Было плохо и больно, сердце разбивалось.       — Московский, вставай! — крикнула она, ударяя его в грудь.       Звуки от сухой, прилипшей к бинтам кожи выводил её из себя. Поэтому, совершенно потеряв рассудок, она стала бить по телу Михаила, заставляя его не умирать. Она не знала, что нужно делать в таких ситуациях. Но запах разгалающегося тела она точно не сможет объяснить Саше.       Сердце билось так громко, что казалось, оно заглушает крики Софьи.       — Вставай! — взвыла она, падая на колени. — Ты хочешь умереть, но что мне говорить Саше? Хочешь всё оставить на меня? — Софья рыдала.       Умер ли он? Как давно? Что сказать Саше? — всё это крутилось в голове у Гатчины, которая совершенно не понимала, что делать.       — Пожалуйста, живи... — просипела она, умоляя Михаила.       Не чувствуя былого отвращения, она взяла Московского за руку, касаясь обожжённой кожи голыми ладонями. Ей уже не было важно, насколько противна на ощупь кожа Михаила. Важно было заставить его жить.       — Саша он... Живи, я умоляю тебя... Он же не сможет без тебя, Московский. Не будь идиотом, прошу тебя, — Софья плакала, утыкаясь лицом в руку Михаила.       Она лежала так очень долго, до того момента, пока на всю избу не раздался тихий кашель. Сначала Софья подумала, что она бредит. Ей стало настолько плохо, что она видит несбыточные мечты.       Но потом тихий кашель повторится, а рука, которую она держала в своих и прижимала к лицу, дрогнула.       Софья подлетела, пораженно отскакивая к стене. В ужасе она прикрыла рот ладонями, чтобы не закричать.       Грудь Михаила подрагивала, а замотанное лицо шевелилось.       Софья замерла, не в силах поверить своим глазам. Рот пересох, а колени подогнулись, и она осела на пол.       Мёртвый ожил...       Всё тело окатило дрожью. Не смея поверить в такое чудо, Софья осела на деревянный скрипучий пол. Вдруг её глаза застелила пелена, перекрывающая взор. Слёзы покатились, выплёскивая весь страх и отчаяние, которые она всё это время сдерживала в себе. И всё, о чём она могла думать: "Сердце Саши не разобьется от вестей о том, что Московский погиб".       Впервые за это время она почувствовала облегчение.

***

      Саша хотел его увидеть. Желание поскорее встретиться давило на него ежесекундно. Не было ни дня, когда бы он не вспоминал, что-то связанное с Михаилом. Не было ни мгновения, когда бы он посмел забыть то, что сделал Московский.       Подвиг, который в одночасье совершил Михаил, имел огромный отклик в сердцах жителей России. Кто-то со слезами вспоминал чудный город, кто-то, гордо расправляя плечи, говорил, что в России Наполеону досталась лишь пустая и сожжённая Москва. И весь позор, которым хотели покрыть и царя, и великую державу, вылился на голову Франции и её императора.       Но если бы Саше предложили сделать всё, чтобы не сжигать Москву, он бы сделал, не раздумывая. Питер бы победил Францию ещё до того, как она захватила влияние в Европе. Он бы сжёг Париж, лишь бы Пьер не смел ступить на священные русские земли.       Он бы сам захватил всю Европу, лишь бы это уберегло Михаила Юрьевича от огня. И когда Саша, наконец, решил, что не может больше слушать никого, кроме себя, то было слишком поздно. Москва уже горела, пока он безудержно скакал в город.       И всё, что теперь напоминало ему о Москве — это обожжённые ладони и волосы, которые настолько пропахли дымом и гарью, что казалось, он сам был в пекле. Почему он сам немного пострадал от огня, Саша не понял. Но быстро отбросил эти мысли, когда услышал шаги за дверью.       Он вскочил с постели, откидывая одеяло в сторону. Софья не спеша подходила к его покоям, и сегодня Саша был намерен получить от неё все ответы.       — Софья! — Питер бросился на неё, стоило двери открыться. От удивления она открыла рот и замерла, чувствуя, как руки Саши обвивают её.       — Сашенька, — мягко прошептала Софья, обнимая его в ответ. — Почему ты не в постели, голубчик мой?       Не отпуская её, Саша начала что-то невнятно говорить, утыкаясь ей в шею:       — Расскажи мне, прошу, Софочка. Милая, расскажи...       Печально и обречённо выдохнув, Софья отстранилась от него. Захлопнув за собой двери, она прошла вглубь покоев и присела на расправленную кровать.       — Садись, Саша, — она похлопала по месту рядом с собой, и Питер, не смея спорить, присел рядом. Его всего трясло от жажды узнать.       — Скорее рассказывай...       — Он жив, — тихо прошептала она, облегчённо выдыхая, словно сама только что это узнала. Саша непонимающе приподнял бровь, пытаясь додумать, почему она говорит именно это. Ведь всё то время, что он заперт в своих покоях, она говорит именно это.       — Я знаю. Ты же говорила.       Софья вдруг повернулась к нему. Вид её был крайне виноватый и грустный. Саша невольно сглотнул, не ожидая такой реакции.       — Саш... — сипло прошептала. — Он пострадал.       Глаза Питера распахнулись, наполнившись виной. Из-за него он так пострадал.       — Что с ним? — опустив голову, просипел он.       — Я покажу. Отправимся вечером.       Саша, казалось, подлетел. Его руки затряслись, а на губах сначала выступила улыбка, а затем исчезла. Вина душила любую радость от скорой встречи. Питер ведь даже не сможет посмотреть ему в глаза, сгибаясь под тяжестью вины.       Больше ничего Софья не сказала. Почему она выглядела более виноватой, чем он сам, Саша тоже не понял.

***

      Тёмной ночь, когда едва ли было видно собственные руки, они выдвинулись. Лошади скакали тяжело, потому что совсем не видели дороги. Но Софья, как Саше показалось, могла сама найти то место. Она не терялась и не задумывалась о пути, уверенно двигаясь вглубь поля.       На небе не было ни звёзд, ни луны. Ощущение было такое, будто они опускаются на дно ада, где в кустах их поджидают черти.       Холодный ветер обдувал поле, заставляя пожухлую траву колыхаться. Вдали от города ветер совершенно отличался. Казалось, что он их спутник, провожающий грешников вглубь тьмы. В столице ветер был совсем незаметен, только чувствовался холод. И теперь, познакомившись с природой, которая так отличалась от городской, Саша был удивлён.       Может быть, в следующий раз он покажет и расскажет об этом Москве, который внимательно его выслушает.       — Мы прибыли, — сказала Софья, слезая с лошади, гриву которой сильно трепал ветер, из-за чего она постоянно норовила свернуть.       Саша слез с лошади, приглядываясь к ветхому домику посреди поля. Возможно, летом избушка даже не заметна из-за высокой травы. Но осенью, когда земля совершенно нагая и незащищённая, его можно было с лёгкостью увидеть. Он даже не заметил, что Софья забрала у него поводья и пошла привязывать лошадей, давая ему шанс пойти первым. Вот только он сам боялся. Страх, вызванный скорой встречей, влиял на всё тело. Но, к Сашиному удивлению, подул сильный ветер и потом словно толкнул его вперёд. Питер аккуратно открыл ветхую дверь и вошёл.       В избушке было тихо и темно, ещё темнее, чем посреди поля в тёмную ночь. Ни свеч, ни голосов слышно не было. Замявшись, Питер немного потупил взгляд, пытаясь привыкнуть к темноте. Когда глаза привыкли, он смог разглядеть небольшой столик, на котором стоял канделябр и спички. Видимо, Софья уже была здесь, раз украденный из дворца золотой канделябр стоял посреди тёмного помещения.       Саша уже не обращал внимания на Софью и лошадей, который недовольно пыхтели от порывов ветра. Он прошёл внутрь и зажёг свечи. Заметив, что весь пол испачкан кровью и сеном, Саша испугался. Но потом вспомнил слова сестры, что он жив. Значит, всё в порядке.       Осветив комнату, он услышал в углу комнаты тихое сипение и шевеление сена. Первобытный страх захватил его разум, заставив отвести огонь от того угла. Саша с дрожью вдохнул запах, и оказалось, что вся избушка пропахла гарью и кровью. На стенах были небольшие пятна багряной крови, оставленные совсем недавно. В противоположном углу от кучи сена стоял медный таз с водой.       Наконец, осмотрев избу, Саша нашёл в себе силы осмотреть тот угол, от которого ему так подурнело. Там, раскинув ноги и руки на спине лежал человек, забинтованный с головы до ног. Изредка из него вырывалось дыхание или сопение, словно он спал.       Ужас, окативший Питер, заставил его громко ахнуть. Он прижал ладонь к раскрытым губам, готовым закричать что есть мочи. Не обращая внимания, куда он ставит канделябр, Саша бросился к телу. Он дрожащими пальцами пытался дотронуться, но Михаил... Михаил, лежащий прямо перед ним, казался таким хрупким. Всё его тело было замотано в бинты и повязки, и Саше даже страшно было предположить, осталось ли хоть одно живое местечко на его коже.       — Вот, — тихо прошептала Софья, подходя сзади. — Вот, что от него осталось. В один момент, я думала, что он умер, но потом услышала дыхание. Состояние было настолько тяжёлое, я не знала, что делать.       Её голос был похож на механические часы, которые отбивали ритм. Она говорила равнодушным голосом, словно ей было всё равно. Но Саша не мог обратить на это внимание, он весь был поглощён забинтованным телом Москвы.       — После того, как я вытащила вас из сгоревшего города, отвезла тебя в столицу, а его оставила здесь. Каждый день приезжала, чтобы менять повязки и воду. Но ни одного признака жизни от него так и не получила. Только вчера он вдруг кашлянул, и грудь зашевелилась. Он жив, но чтобы стать прежним, должно пройти время. Так мне сказала Тверь, к которой я утром ездила.       — Жив? — слабо сказал Саша. Он всё ещё водил руками над телом, не касаясь его, оставляя между своими пальцами и бинтами совсем ничтожное расстояние. — Ему было больно?       — Ты сам знаешь, что да, — горестно прошептала Софья. Она уже с того момента, как Московский ожил, поняла, что облажалась. Восстановить его у неё бы не получилось, тем более скрыть самое страшное от Саши.       — Вместо города остались одни руины?       — Как говорит император: да. После пожара пришли французы и разграбили, разгромили город окончательно, — говорить было сложно, особенно понимая, что Саше было больнее слушать про это, чем гореть самому. Он это уже доказал.       Саша развернулся и глазами, совершенно мёртвыми и пустыми, разглядывая лицо Софьи. По щекам катились слёзы, но он, казалось, не замечал.       Ей стало так невыносимо больно за Сашеньку. Он за последнее время испытал столько боли, да ещё и за человека, которого любил всей душой.       — Прости, Саша, — слабо прошептала она, опустив голову к полу.       — За что? — безразлично сказал он.       Софье стало ещё хуже. Такая отстраненность и равнодушие Саши пугала её. Он словно стал совершенно другим человеком.       — За всё...       Ответа она не услышала. Вместо этого воцарилось душащее молчание, полное боли. Она всхлипнула от ужаса, что её маленький брат, который обладал сильной чувствительностью и беспокоится за каждого, навсегда превратится в чёрствого и безразличного человека. Сама не заметила, как на пол стали капать слёзы.       — Почему ты плачешь, сестра? — спокойно спросил он, глядя на пол, который покрывается слезами.       От этого спокойствия в его голосе колени Софьи подкосились, и она осела на пол. Тоненькое платье испачкалось о грязь на полу. Софья дрожала, сидя на коленях перед Сашей.       — Это я виноват, сестра. Я и больше винить никого не надо, — Саша, вдохнув, присел перед ней, пачкая брюки. Он мягко обнял её, прижимая к себе.       Саша был благодарен ей. Очень благодарен. Она столько времени заботилась о Михаиле, который едва ли походил на живого даже сейчас. Столько времени одна, совсем одинокая в своей тайне, она заботилась, скрывая ото всех, даже от него самого. И только сейчас позволила себе эту слабость.       Питер сам не заметил, как его руки задрожали, а глаза наполнились слезами. Там, на старом сене, весь забинтованный, лежит его Михаил Юрьевич, который героически отдал свой любимый город во имя России. Саша не знал, был ли он одинок, когда пламя набросились на город, не знал, боялся ли он. И страшные мысли о том, как он боясь пламени, которое не раз сжигало его, сидит совсем одинокий в умирающей Москве, убивали Питер. И Саше становилось больно. Так сильно больно, что казалось, он умирает вместе с ним.       Он так сильно любил его.       А Софочка, его храбрая сестра, которая не побоялась ничего. Увезла их далеко от французов и русских. Она спрятала Михаила здесь и заботилась о нём.       Он так сильно любил её.       Обнимая её крепче, Саша пообещал себе, что не позволит ни одной слезинке скатиться по её щекам. Сейчас забота и утешение требовались Софье, которая дрожала в его объятиях.       Боже, он так сильно любил их обоих.