Пылающие сердца

***

      Ухаживать за Москвой было сложно. Каждый день Саше приходилось ездить на окраину, где в избушке восстанавливался Михаил. Заниматься военными делами, параллельно консультируя императора и отправляя письма Кутузову, Питер успевал ещё и тратить несколько часов на Москву.       Французы с каждым днём становились всё отчаянее и отчаянее. Они страшились русской зимы и того, что были совершенно к ней не готовы. Саша надеялся, что зима будет убийственна, чтобы изжить со свету французских душегубов, что не оставили даже креста на колокольне Ивана Великого. А ведь Питер помнил, с каким нескрытым восхищением об этом храме ему рассказывал Миша.       Но больше всего его подкосил взрыв Кремля. Он узнал его последствия, когда в очередной раз прибыл в избушку и увидел, что по лбу Москвы катится пот, а губы чёрные, словно он надышался гари. Рука вся была в крови, пачкая сено, на котором Михаил лежал. Обрабатывая раны и обмывая его тело, Саша не смог сдержать слёз. Даже после пожара он страдал без возможности спокойно спать и восстанавливаться.       Оказалось, что Питер узнал о подрыве первым. Прибыв во дворец, он быстрыми шагами направился в кабинет императора, где собирался обругать его и Кутузова за излишнюю медлительность. Армию можно было восстановить за пару недель, и не было необходимости ждать целый месяц, позволяя мразям продолжать грабить Москву.       — Суки! — вскричал Питер, влетая в кабинет.       Император вздрогнул, оборачиваясь на него. Он сжимал в руках письмо, сминая бумагу.       — Саша?       — Эти суки снова издеваются над городом! Сколько ещё вы будете терпеть это? Сколько Кутузов намерен прижимать голову к груди, терпя такую наглость? — Саша дрожал от гнева. Ему хотелось убить каждого, кто медлит, но больше всего ему хотелось отправить на Эшафот Пьера и Наполеона, которые всё это затеяли.       — Успокойся, Саша, — устало прошептал Александр, потирая глаза. За эти месяцы он постарел на двадцать лет, став настоящим стариком, который повидал самые ужасные вещи.       — Успокоится? Вы предлагаете мне успокоиться, пока французы грабят Россию? Может, мне ещё и пригласить их в Санкт-Петербург? Тут тоже много всего есть, — Саша саркастически развёл руками в приглашающем жесте. Вот только весело ему совсем не было.       — Что ты говоришь, Сашенька? Мы делаем всё возможное.       — Всё возможное? — улыбаясь совсем не своей улыбкой, прошипел Саша. Казалось, что он совершенно теряет самообладание. — Вы не делаете ничего. Можно было разгромить их уже давно, только вот Вы всё ждёте. Может, Вам совсем не место на этом посту?       Глаза императора расширились. Слышать такое от Саши, Сашеньки, любимого и родного члена семьи — это совсем не похоже на него. Он всегда первый приласкает, утешит и прощает. А что теперь? Кто сейчас стоит перед ним? Что он увидел, когда поскакал на всех порах в Москву?       — Что ты такое говоришь, Саша? — удивлённо спросил Император, чувствуя, как страх за Питер поглощает его.       — А что Вы говорите? Сколько ещё он будет страдать? — последние слова он истерически выдохнул, чувствуя, как собираются слёзы на глазах.       Саше было плохо уже месяц. Каждый день он, не покладая рук, трудился, всё свободное время проводя с Москвой, рассказывая ему всё, аккуратно гладя неровную кожу. И если бы он очнулся, хотя бы очнулся, открыв свои глаза, то Питеру бы стало в тысячу раз легче.       Но он не просыпался. Только изредка кряхтел, покашливал, или его кончики пальцев подрагивали. Когда и этого не происходило, то Питер прислонялся ухом к его груди, пытаясь выслушать тихое биение. Если не мог услышать, то едва ли не сгибался от боли и страданий. А если слышал, то становилось чуточку легче.       И теперь император говорит ему, что это он странный. Говорил, что не понимает его. Да в гробу он видел их всех. Только не в том, где будет закрыт Михаил Московский: там должно быть тихо и спокойно, чтобы он, наконец, мог расслабиться. А Саша ляжет рядом и умрёт вместе с ним.       И будет тихо. Без войн, интриг и непонимания.       Почему-то на устах Александра Павловича появился тусклая улыбка, хрупкая, но она была там. Он отложил письмо в сторону, приближаясь к Саше. Встав прямо напротив него, чтобы их разделяли считанные мгновения, император замер. Питеру стало странно, он не понял, чего желает Александр, зачем подошёл.       — Мы делаем всё, что в наших силах. Победа будет за нами, Сашенька. А Москву твою мы отстроим, — голос его был спокоен и нежен, словно хотел он задобрить Питер.       Саша опустил взгляд в пол, чувствуя давящую атмосферу. Он снова потерял самообладание и не смог сдержаться. В последнее время такое случалось всё чаще. Слуги, бедная Елизавета Алексеевна, о которой в этом дворце никто не заботился. Вот теперь и император.       — Веришь? — мягко спросил император, кладя ладони на плечи Питера. Почему-то показалось, что бремя на плечах Саши стало ещё тяжелее.       Но несмотря на всё, он согласно кивнул.       — Хватит ездить туда-сюда. Перевези его во дворец, — на ухо ему прошептал Александр.       Голова Саши взлетела вверх, словно он ошпарился. Глаза его были размером с самую большую монету, а зрачки неверяще тряслись.       Он узнал.       — Вы... вы знаете? — судорожно сказал Саша.       Император кивнул.       — Мне доложили, куда отправлялась Софья, а когда ты вылечился, то сомнений, куда будешь бегать, не было, — Александр добродушно улыбнулся, напомнив этим Питеру Петра Алексеевича. Такая же добрая отеческая улыбка.       Глубоко вдохнув воздух, Саша кивнул. Если он наконец-то позволит всем во дворце узнать, что случилось с воплощением Москвы, то станет легче. И, может быть, ему даже помогут.       — Хорошо. Благодарю Вас, — поклонившись, сказал Саша.       — Не стоит. Это уже давно пора было сделать. Негоже Михаилу там не пойми где лежать.       — Верно.       Выходя из кабинета, Питер вдруг понял, что маленький Александр Павлович уже совсем не маленький. И, возможно, по мудрости он давно опередил его. Хотя сам же Саша совсем недавно нянчил его, болтая о том, о сём с Екатериной Алексеевной.

***

      Пьер тонул в беспокойстве. Каждый день от него будто отрубали какую-то часть тела. Сначала он не замечал этого, полагая, что это вынужденные жертвы ради всецелого господства в Европе, а главное — в Англии.       Но одно то, что пришлось покинуть Москву, разочаровывало его. Великое наследие Руси они вынесли с собой, вот только удерживали его в своих руках не долго.       Зима приближалась, а значит, самое страшное только впереди. И мороз, пугавший французов, так и норовил раскинуть свои объятия на всю русскую землю. Русские были готовы, только вот Франция — нет. Возможно, если бы не страх перед зимой, то они бы действовали более уверенно.       Но Россия защищалась, как могла, не чураясь самых грязных и нечестных способов.       — Нас окружили, мой Император. Большая часть Малоярославца пылает, сжигая мёртвых и пострадавших, — доложил один из командиров французскими войсками.       — Кутузов ждёт, — выплюнул Наполеон. — Если ему будет угодно, то будет ждать и до зимы. У них есть на это силы и продовольствие, а у нас нет.       — Победа стремительно ускользает из наших рук, — кто-то рядом тихо сказал. В комнате воцарилось молчание, а затем на него бросился Пьер. Весь красный от злости, глаза совсем нечеловеческие, а в руках кинжал.       — Повтори, — прошипел Пьер, приставляя лезвие к оголённой шее этого командира.       — Что? — слабо выдавил мужчина, ощущая, как от его подрагивающего кадыка лезвие разрезает кожу. Струйка крови потекла по его шее, заставляя всех зачарованно на неё смотреть.       — Повтори то, что сказал своим мерзким ртом.       Мужчина не посмел повторить. Он не смел даже вдохнуть воздух, боясь, что если пошевелиться, то слишком острый кинжал перережет ему глотку.       — Боишься? Правильно, бойся. Франция не проиграет. Не тогда, когда мы поставили всю Европу на колени, — процедил Париж, убирая лезвие от горла мужчины.       Командир тут же бросился в сторону, пытаясь скрыться. Он прижимал одну руку к кровоточащей шее, а другую держал на клинке, который весел на бедре.       — Все, кто думает так же, могут прямо сейчас пойти и сдаться русским, — выплюнул Пьер, оглядывая бледное лицо Наполеона, словно обращался к нему самому. — Предатели тут не нужны.       И вышел. Потому что знал, что сам думает о том, что победа ускользает из его рук. Убегает, словно заяц, которого напугали выстрелом. Мечта, которую он столько столетий лелеял в груди, вынашивая и выращивая, как самое великое дитя, теперь выглядела как сожженные кости и дряблые куски кожи. Сама идея господства стала огнём, пламенем, способным сжечь всё.       Признать, что всё пошло не так, как только он увидел совершенно спокойного Михаила Московского, сидящего в Кремле со спичкой в руках, было сложно. Пьер знал, что Москва боится огня больше, чем какой-либо другой город. Но тогда почему он так просто позволил сжечь себя? Почему?       Как посмел он отдать свой город без боя? И почему при всём этом выглядел, словно всё идёт по плану? Неужели Пьер просчитался? Неужели идти на Россию было заведомо смертельной идеей?       — Твари, — выплюнул он, в очередной раз разглядывая горящий город.       Какой-то жалкий Малоярославец переходил из рук в руки двенадцать раз за сегодняшний бой. И сейчас, стоя здесь, Пьер думал: а победа ли это? За всю войну они побывали во многих городах, но был ли хоть один из них по праву завоёван? Сдала ли Россия хотя бы аршин своей земли?       И ответ был такой: пустой Витебск, горящий Смоленск и Москва, которая окончательно разрушила все мечты Парижа и Наполеона. Они не получили ни клочка русской земли. Французы ошибочно полагали, что они на протяжении всего времени стыдили и унижали русских. Но оказывается, совсем наоборот.       Сгорела Москва, но плохо от этого стало только Франции. И теперь они, как бездомные котята, пытаются пробиться к подкреплению, которое ждёт их в Смоленске с продовольствием, тёплой одеждой и надеждой на победу.       Впервые Пьер пожалел, что пошёл сюда, поверив в свою несгибаемую армию и императора. И даже этих людей можно понять. Они были первыми за свой век, кто был настолько силён, заряжен мощью и надеждой. А вот Париж мог бы предугадать результат.       Русская земля видала вещи и похуже, чем французская армия. Они видели монголов, которые позарились на прекрасные земли. И пока Пьер наслаждался нарастающей мощью и великими достижениями Франции, Москва и вся Русь платили дань, сгибаясь под величием Орды.       А потом вдруг натерпелись бесконечных унижение и встали на защиту своих земель, отказываясь от рабства. И разве Москву можно победить, если он прошёл такое? Пусть Пьер был старше, но, видимо, даже ему не под силу.       А теперь ещё и вторая столица, которая может заменить Москву, есть. Толку с ними бороться, если они непобедимы? Может быть, нужно было пойти сразу на Англию, попробовав их уничтожить? Если повезло бы, то Франция бы победила. А теперь уже не свезёт.       Пути обратно нет. А впереди и победы не видится. Куда же тогда идти?

***

      На следующий день Пьер услышал, что император приказал личному врачу изготовить яд.

***

      Наполеон ошибочно считал, что главная проблема, с которой они могут столкнуться на пути к Смоленску, — это зима и чудовищный холод. Но враг там, где ты его не ждёшь.       Пьер чувствовал, как его живот всё время урчит. Он кусал губы, пытаясь сделать вид, что наелся. Он отдавал большую часть своей доли продовольствия солдатам, которые после долгого пути валились с ног.       Первая часть пути прошла в довольно хорошей погоде. Не было сильно холодно, но и жарко тоже. Солдаты не смели жаловаться, когда они проходили мимо очередной разграбленной ими деревни, где совсем нет живых и каких-либо богатств. Хотя главным богатством в их положении была еда. Среди армии появлялась надежда всякий раз, как на горизонте появлялось очертание дыма и домиков. Но часто это была уже уничтоженная французами или оставленная русскими деревня.       Страх Пьер ощутил, когда ему на лоб упала первая снежинка. Становилось холодно, но не настолько, чтобы падал снег. А теперь ещё и второй всадник смерти прискакал за французской армией и императором.       Солдаты вдруг остановились, а впереди кто-то даже вскрикнул. Лошади недовольно заржали, пугая друг друга. Едва Пьер успокоил свою кобылу, сразу же рванул вперёд, узнавать причину остановки.       — Что там? — прокричал он, обращаясь к генералам впереди.       Но никто не ответил. Солдаты нарушили строй, подчиняясь собственному любопытству. Они смотрели куда-то в лес, но сам Пьер не видел там ничего, кроме очертания лежащих солдат. Возможно, мёртвых. Но обычно не было такого внимания к трупам, оставленным на чужой земле навечно.       Пьер остановил свою лошадь и спрыгнул с неё, когда достиг места столпотворения. Он растолкал солдат, которые не желали отходить. И когда прошёл дальше, увидел, что один солдат склонился над телом другого. Сначала Пьер подумал, что он оплакивает его, но потом послышались ужасные звуки рвущейся кожи. Кто-то согнулся в приступе тошноты, выплёвывая из себя те небольшие куски еды, что удалось получить.       Пьера окатило волной ужаса. Он замер, не веря своим глазам. Один солдат ел другого, спасаясь от голода. Мужчина не жалел ничего, обглатывая кости и разбрасывая по сторонам, совершенно вылизанные и чистые.       Пьер, не ведая, что творит, приблизился к нему и выхватил из рук близ стоящего солдата ружьё. Без раздумий Пьер продырявил ему голову острым штыком на конце ружья. Тот не успел даже вскрикнуть: из его рта упал кусок плоти соотечественника, а потом он умер.       Впервые на шее Парижа появилась костлявая ладонь, которая сдавливала горло. Голод и мороз не щадили французскую армию, не желая выпускать их из лап смерти.       Вот теперь и Пьеру нужен яд, только на него он действовать не будет. А жаль...

***

      Комната, в которую привезли Михаила Московского, была совсем рядом с Сашиной. Она освещалась небольшим количеством свечей, которые слуги меняли каждый день. В комнате было темно, так как те места кожи, которые не скрыты под бинтами и повязками, были ещё сильно чувствительными к любым лучам солнца. Поэтому свечи зажигали на целый день, чтобы врачам и самому Питеру можно было разглядеть пострадавшего.       Когда в очередной раз Саша отпустил врачей, сказав, что запомнил, как перевязывать и омывать раны, они возмущённо повздыхали, но ослушаться не посмели. Поэтому Питер стал заботливо сначала снимать старые бинты, а потом обмывать тело мягкими прикосновениями. Он не мог доверить врачам заботу о Москве, так как чувствовал чудовищную вину за все его раны.       Пока Саша осторожно обмывал руку, которая недавно оказалась раненой, он, как обычно, рассказывал новости с фронта спящему Михаилу. Рассказывал про положение их войск, про французов, про Пьера. Рассказывал, как нравилось ему с ним разговаривать, обсуждая разные темы.       В покои тихо вошли. Саша вздрогнул, слыша тяжёлые шаги. Император.       — Здравствуй, — тихо сказал Александр, беря стул и подходя как можно ближе к кровати, на которой лежал Москва.       Саша в знак приветствия кивнул.       — Как он?       — Как обычно, — с сожалением сказал Питер, снова приступая к мягким движениям вокруг ран. — Не просыпается. Иногда кашляет, покрывается потом, но дышит.       Последними словами Саша словно вздыхает жизнь в тело Москвы.       — Хорошо. Французы давно покинули Москву, там уже работают люди. Отстраивать придётся долго, но построим ничуть не хуже, — Александр улыбнулся, за что Питер был ему сильно благодарен. Даже когда императорская голова забита военными и политическими делами, он нашёл время, чтобы спросить его и поддержать.       — Да, — улыбнувшись, ответил Саша. Он снова взглянул на бинтованное лицо Михаила, представляя, что бинтов там вовсе нет. Он просто спит, а как проснётся... Питер сделает всё, что он захочет.       — Кутузов не хочет давать бой. Он считает, что мы уже победили, и его главная цель — это выгнать душегубов из страны. Я настаивал на том, чтобы он был более решительным, но получаю один ответ, — император устало откинулся на стул, закрывая глаза ладонями.       — Сейчас и правда отличный момент, чтобы разгромить Наполеона и его армию, — задумчиво сказал Саша.       — Верно. Многие из совета согласны со мной, что надо действовать более решительно. Но Михаил Илларионович написал, что мы от этого только потеряем. Великобритания так и желает, чтобы мы уничтожили своими руками их врагов.       — Эти черти всегда ищут своего, — раздражённо прошипел Питер, а потом снова взглянул на Московского, и взгляд его смягчился. — Если мы ничего не сделаем, а просто подождём, пока Наполеон и армия не покинут нашу землю, то не потеряем ничего.       — Верно. Главнокомандующий тоже так говорит. Я не знаю, что делать, поэтому пришёл к тебе, Сашенька. Ты застал самых великих командующих русскими армиями, поэтому точно должен мне помочь.       Саша закончил с омыванием левой руки, забинтовал её, а затем переместился на другую часть кровати, чтобы очистить вторую руку.       — Победа в любом случае за нами.       — Но сколько ещё протянется эта война, если французская армия всё-таки доберётся до места, где сможете перезимовать? Я не хочу растягивать всё это, — сказал Александр голосом, наполненным печалью и сожалением.       — Кутузов ни разу не подводил нас. Возможно, нам стоит ему довериться.  Он опытный боец.       — Знаю, Сашенька, знаю. Но как бы нам не обернулось всё это, — тихо прошептал император.       — Москву отстроим, Смоленск тоже. И тогда любые трудности нас не возьмут. А если понадобится, то сам пойду Париж брать, — решительно сказал Саша, в очередной раз удивив Александра Павловича.       Сашенька, которого так любила его бабушка, вдруг вырос. И теперь, заботясь о Москве и России, он был настоящей столицей, готовой сделать всё ради Отечества.       — Ладно. Раз ты веришь Кутузову, то и я, — улыбнувшись, император покинул покои, оставляя Сашу наедине с Михаилом.       — А вы бы как поступили, Михаил Юрьевич? — прошептал Питер, поддавшись наваждению и поцеловав подушечки пальцев Москвы. — Если проснётесь и скажете, то я всё сделаю. Пожалуйста, просыпайтесь.

***

      Пьера тошнило. Он задыхался от невозможности что-то сделать, что-то поменять в их прискорбном положении. Кутузов прогонял их, словно баранов, которые вышли на поле потоптаться и поесть.       Французы уходили, прижав подбородок к груди. Никто ничего не говорил. Молча шли, молча ели, молча умирали.       Некогда полумиллионная армия Франции, не знающая поражений и позора, была разорена. Они мало чем отличались от городов, которые оставляли после себя. Грех, который они совершили, ступая на землю бывших союзников, уничтожил их.       Через реку Неман переправилось меньше тридцати тысяч солдат, девять из которых были боеспособными.       Пьер больше ни слова не сказал Наполеону. Сил не было, да и что говорить? Обычно он поддерживал его, восхищался силой и мощью, а сейчас... Где всё это? Там же, где и сгоревшие Смоленск и Москва.       Русская земля любила своих детей, а вот врагов ненавидела. Ненавидела кровь, насилие и грех. Возможно, крест, который они снесли с колокольни Василия Великого, разозлил Бога. Поэтому так немного французов пересекли границу.       — Я ухожу, — сказал Наполеон, сжимая брови.       — Куда? — спросил Пьер.       — Во Францию. Я вернусь с трёхсот тысячной армией, и тогда мы поставим на колени их всех, — зло выплюнул император.       — Вы в это сами верите? — Пьер улыбнулся, но вышло совсем невесело.       — Верю ли? Что ты такое спрашиваешь, Пьер? — едва ли выкрикнул Наполеон.       — Мы зря сюда пошли, — с сожалением сказал Париж, не обращая внимания на вспышку гнева императора.       — Зря? Ты же сам говорил, что нам сюда нужно идти. Говорил, что русских победим, заставим подписать мир. Ты это говорил, — прошипел Бонапарт. Если бы он был выше, чем Пьер, то давно бы схватил его за воротник и угрожающе приблизил бы к себе. Но император был сильно ниже, чем Париж.       — Говорил. Но русских нам не одолеть. Сюда больше приезжать нам не надо. Лучше попробовать победить Британию.       — А раньше ты не мог понять, что сюда идти не нужно? — разозлился он. Пьер понял, что императору, хотя какой он уже император, надо выплеснуть вину на кого-нибудь другого. Что за лидер так делает?       Пьер ничего не ответил. Развернулся и ушёл, оставляя императора в одиночестве. Толку с ним говорить не было. Как не было толку искать виноватого.       В поисках победы и величия они не учли, что самыми сильными быть не могут. Вот и опозорились так, что их, словно варваров, выгнали с русских земель.       Опустив голову, Пьер побрёл обратно во Францию.

***

      Париж был красивым городом, который был старше, чем многие. Город, который обустраивали великие люди. Архитектура, история и слава делали из него жемчужину всей Европы.       Но теперь некогда прекрасный и могущественный город, столица Франции, которая покорила одни из самых великих столиц других стран, была совсем другой. На уличных дорогах было грязно, всюду были следы лошадей, проскакавших всю Европу. По улицам теперь ходили не статные дамы с зонтиками, а громкие мужчины, размахивающие саблями.       Наблюдать за такими картинами из окна Пьеру не нравилось. Он не любил такую Францию, грязную и побеждённую. Он любил свою страну, сияющую в лоске золота и славы, солнечных лучей и великих талантов.       Когда после того, как Пьер вернулся в Париж, ему доложили, что Наполеон снова вернул былую мощь, в его груди зашевелилась надежда, которую он похоронил вместе с сожженной русскими переправой через реку Неман. Пересечение границы Российской Империи и Герцогство Варшавского ознаменовало для него конец и тотальное поражение.       Но в момент, когда император вдруг заявил, что Франция даже после проигрыша может восстановить из пепла, Пьер ему поверил. А зря.       Наблюдая, как Россия прогнала французов со своих земель, начали проявляться страны, которые доселе были на стороне Наполеона. Они яро выступали против Франции и организовали коалицию против них. Российская Империя, Австрийская Империя, Пруссия, Швеция, Саксония — всех их он ненавидел. Но больше всех ненавидел Санкт-Петербург и Москву.       Пьер не думал, что русские могут быть настолько мстительными. Не мог подумать и о том, что сама столица отправится на войну, а впоследствии и в Париж.       Когда Пьер его увидел разъезжающим по городу, ему показалось, что это обман зрения. Но нет. На белоснежной лошади, словно надсмехаясь, он, как истинный император, расхаживал по улицам Парижа. Он смотрел по сторонам, пытаясь кого-то найти.       Гнев поднялся в душе Пьера, весь он задрожал, будто готовый к удару. Если Александр Романов здесь, то это значит только одно — городу конец.       Пару раз Париж виделся с Москвой ещё до войны, и всегда его сопровождал маленький мальчишка, который смотрел на Михаила Московского, как на божество во плоти. Теперь от того неловкого и глуповатого мальчика не осталось и следа. Теперь он был похож на зиму, которая прогнала их с русских земель. Он был похож на снег и ветер, проносящийся на своём белом коне среди улиц Парижа. И казалось, что он был также беспощаден, как и огонь, который забрал у него Москву.       Через пару дней Санкт-Петербург нашёл Париж. Пока он проходил по нелюдной улице, его подкараулил Александр, словно знавший, что Пьер будет здесь.       Пьер вздрогнул от взгляда пронзительных глаз, а потом захотел убежать, но Александр оказался быстрее. Он поймал его, а затем приставил клинок к шее Пьера. Пусть ран он не боялся, но лучше дипломатическая беседа, чем судьба Москвы для французской столицы.       — Que veux-tu, Alexander?* — прошипел Пьер, пытаясь отстранится от Санкт-Петербурга.       *Что тебе нужно, Александр?       — Говори по-русски, я тебя не понимаю, — на ухо ему прошептал Питер.       Сердце Пьера воспылало от гнева. Он знал, что многие русские владеют французским намного лучше, чем своим родным языком. А теперь этот своеобразный и гордый мальчишка хочет, чтобы Париж окончательно унизился.       — Pas*, – сказал Пьер, пытаясь вывернуться из крепкой хватки Александра.       *Нет       — Где же твоё уважение ко мне? Пора бы знать, что если сжигаешь старых друзей, то могут появиться и новые, — пусть Пьер не видел его лица, но голос Александра был полон напускной нежности и спокойствия, хотя острие кинжала прижималось к шее Парижа всё сильнее. — От чего же ты убегал от меня все эти дни?       Пьер вздрогнул, когда почувствовал холодные пальцы рук на своём горле. Такое же ощущение он испытывал, пока наблюдал, как один его солдат пожирает другого.       — Молчишь? А когда-то ты так славно запевал, что мы должны быть друзьями. Куда же пропало то желание души твоей?       Пьер внутренне содрогнулся. Кто это стоит за его спиной? Тот ли мальчишка, что смотрел на Москву с восхищением, а с ним говорил заикающимся от волнения голосом.       — Где же твой хозяин, Paris? Ах да. Мы его победили, — тихий смех Санкт-Петербурга вызвал в Париже сильный страх. Голос, манера поведения и прижатый к горлу кинжал — всё это говорило о том, что за его спиной стоит кто-то намного хуже, чем Москва или любой другой враг Франции. — Теперь я твой хозяин, Pierre de Seigner. Теперь русские будут разъезжать по Франции и грабить её богатства, а если я захочу, то сожгу... Например, Собор Парижской Богоматери?       Пьер сначала не понял, что он имел в виду, но потом его охватило ужасное осознание, что он пожелал сжечь исторический собор Notre-Dame de Paris — одно из любимых мест Пьера и всех жителей Парижа.       — Это наследие Франции, — выдавил из себя он на русском, как того и желал Александр.       — Ах, наследие? А Москва стоит, видимо, лет десять? — от резкой смены тона Санкт-Петербурга у Пьера затряслись пальцы. — Там нет ничего важного, поэтому город можно сжечь?       Слова Александр выплёвывал, словно самому ему было даже мерзко их произносить. От гнева он даже полоснул остриём по шее Пьера, когда его рука дёрнулась.       — Даже крест с колокольни Ивана Великого вы унесли, суки!       Резким движением Санкт-Петербург развернул Париж к себе лицом. Пьер ужаснулся, глядя на выражение лица Александра. Глаза холодные, словно желающие заморозить. Под глазами тени от плохого сна. Щёки впали, очерчивая скулы, похожие на клинки. Весь Александр выглядел как зверь, готовый напасть, а затем разодрать его в клочья. Потом бы он бросил Пьера в огонь, заставляя почувствовать себя на месте Москвы.       Он был беспощаден.       — Ответь мне, Пьер, — тихо сказал он, опуская голову вниз и рассматривая клинок, на лезвие которого появилась кровь Парижа. — Стоило ли это того?       — Да, стоило, — как зачарованный ответил Пьер, даже не успев подумать.       А затем, словно озверевший, Александр прижал его к стене здания, а затем воткнул ему в руку кинжал, протыкая её насквозь.       Но Пьеру было всё равно. Рука, горло, тело или что-то другое. Он мог сделать с ним что угодно, но ничего не изменится. Москва всё также сгорела, а Париж всё также стоит на коленях перед Британией и Уильямом.       — Если бы шанс представился, то я бы пошёл снова, Алекс. Ты появился со всем, а у меня это забрали. Величие и власть давно в руках Британии. Ни ты, ни я не смогли сделать ничего против Уильяма, — последние слова дались Пьеру тяжело. Ему хотелось упасть, а затем... может быть, заплакать. Но рука, прибитая к стене клинком, не позволила этого сделать. Поэтому они всё так же продолжали убивать друг друга взглядами.       — У тебя была эта сила. Ты мог бы уничтожить его, забрав самое ценное, не выступая против меня. Но ты выбрал заведомо проигрышный путь, — Александр приблизился, разглядывая глаза Пьера. Они были похожи внешне, но внутренне совсем отличались.       — Ты не понимаешь, Алекс. Власть опьяняет, делая тебя своим рабом. Я совершил ошибку, пойдя на Москву, — Пьер вытянул шею, чтобы их носы почти соприкасались. — Лучше бы пошёл на Санкт-Петербург.       Взгляд Александра Романова настолько похолодел, что Пьеру показалось, что на улице стало холоднее и прямо сейчас пойдёт снег. Но вместо этого Санкт-Петербург улыбнулся, а затем расхохотался.       — Ты бы упростил мне всё, — сгибаясь от хохота, выдавил он. — Тогда бы вместо меня сейчас пред тобой стоял Михаил Московский, а он никогда не славился мягкостью по отношению к врагам. Может быть, Париж бы давно пылал, кто знает.       Он рассеяно оглядел улицу по сторонам, словно в поисках кого-то. Но никого не было.       Стерев слёзы от истерического смеха, Александр снова посмотрел на него. Глаза его вернулись к холоду ещё более убийственному, чем тот, что сопровождал их по пути из Смоленска к границе.       — Тебе нужно лучше выучить русский, — невзначай бросил Санкт-Петербург, отряхивая руки. — Надо знать язык победителей.       Пьер не ответил. Он отвёл взгляд к солнцу, а затем сощурился, пытаясь не ослепнуть.       — Он жив? — тихо спросил Париж.       Пьер поймал взглядом, как вздрогнул Санкт-Петербург, а затем его пальцы охватила мелкая дрожь. Ему захотелось усмехнуться на такую реакцию столицы. Вот он с гордо понятой головой расхаживает по Парижу, а затем стоит спросить о Москве, его охватывает дрожь.       — О ком ты? — сжав пальцы в кулаки, просипел Александр.       — À Propos De Moscou*, конечно.       *О Москве       — Хочешь узнать, как он пострадал? — гневно спросил Романов, вытаскивая второй кинжал откуда-то из рукава.       — Конечно, мне же нужно знать, где мой второй хозяин, — Пьер улыбнулся, когда увидел, как темнеет лицо Александра.       — Я могу наглядно показать, в каком он состоянии, на твоём примере.       Питер схватил вторую ладонь Пьера, а затем воткнул лезвие в неё, прибив к стене. Теперь это всё походило на распятие Парижа, словно он Иисус. Вот только сын Бога отмаливал грехи всего человечества, а Пьер — только свои.       Затем он достал спичку и поджёг. Пьера окатило дрожью, а затем он подскочил от боли, но руки, прибитые к стене, не дали ему убежать. Огонь охватил часть его щёки, сжигая кожу.       — Это больно, как видишь, — спокойно сказал Санкт-Петербург. В глазах его отражалось только пламя.       — Прекрати, — заверещал Пьер, пытаясь убрать свою щёку от огня.       — Так быстро? А Москва горела пять дней, — но вопреки своим словам, Питер убрал огонь от кожи Парижа и затушил спичку.       Распахнутые от боли глаза Пьера закрылись, а сам он хотел застонать от боли. Огонь страшнее всего для городов, потому что он выжигает само нутро.       — Ты сошёл с ума, — пораженно прошипел Пьер.       — Ты приложил к этому руку, — ответил Саша.       А затем он развернулся и ушёл, словно только что не подпалил ему щёку. Как будто у них состоялась дружеская беседа и не более.       Пьер сглотнул, удивлённо гладя на то, как прямая спина Алекса сгибается, а руки ложатся на лицо. Плечи его тряслись, а ноги путались.       Пьер не знал, почему он не смог закончить и, наконец, поджечь всё его тело. Струсил или смиловался? Но в конце концов имело значение другое — русские не подожгли ни одного здания, не ограбили и не убили мирных людей. Они ушли так, словно и не приходили вовсе.       Москву французы оставили пустой, сгоревшей и мёртвой, а русские — Париж целым и нетронутым.