Пылающие сердца

***

      Первое, что почувствовал Миша, когда проснулся, это боль во всём теле. Кожу саднило, словно по нему проехались все кареты столицы. Он попробовал пошевелить лицом, нахмурив брови, но быстро прекратил свою попытку. Кожа натянулась на кости, вызывая неприятные ощущения. Позже он понял, что всё тело замотано в туго стянутую ткань. Руки и ноги, словно склеенные друг с другом, не чувствовались совершенно. Казалось, что всё, что осталось от Миши — это голова.       Московский попробовал что-то сказать или позвать на помощь, но рот был замотан так крепко, что губы не смогли даже разомкнуться.       Тихое мычание не испугало Софью, она давно привыкла, что иногда Москва издаёт разные звуки. Саша говорил, что это нормально и пугаться не стоит. Она ему верила.       — Когда же вы очнётесь, Михаил? — тихо прошептала она, откладывая книгу в сторону.       На её тихий шёпот раздалось ещё одно мычание, а затем голова Москвы качнулась. Софья протёрла глаза, уверяя себя, что она нуждается во сне и отдыхе. Но, к сожалению, Сашенька заменить её не мог, так как отправился в заграничный поход против Франции. Император уговорил его, сказав, что с Михаилом ничего не случится.       А с ним определённо что-то случилось.       Раздалось третье мычание, и тело Софьи страшно затряслось. Она, сдерживая жгучий страх, подбежала к пострадавшему и тонкими пальчиками сняла бинты с его лица. Стоило увидеть распахнутые голубые глаза, она отскочила в сторону, сдерживая громкий крик.       Правда ли он очнулся или это всего лишь обман зрения, она не знала.       Стоило глазам Михаила увидеть испуганную девушку, как зрачки расширились, словно он был рад её видеть. Но потом они помрачнели, будто её не должно быть там, где Московский рассчитывал остаться, когда бросал спичку на пол, залитый водкой.       — Проснулся? — тихо прошептала Софья, прикрывая рот ладонями. Её вопрос больше звучал как восклицание.       Миша услышал, но отвечать не стал. Умер он или нет? Если умер, то что здесь делает Софья? Если она здесь, то и Саша тоже. Она ведь не может его бросить, а он не может бросить Мишу. А если и правда жив...? Что тогда делать?       Голубые глаза смотрели в потолок, словно не замечая, как рыдает Софья. Миша будто умер, а глаза его остекленели от раздумий.       Он сгорел, это точно. Но что было потом? Почему сейчас он находится в одной из комнат столичного дворца? Всё, что он помнил — это нескончаемый огонь. Огонь был даже в тех уголках города, куда Москва-река ни разу не забегала, прячась от него.       Гореть было больно, но не больнее страшной правды, что его город превратился в пепел, и ощущения, что всё тело превратилось в огромный комок сгоревшей кожи.       — Я... я правда не знала, что делать... Саша... он бы никогда не смог себе простить, — кажется, Софья, наконец, смогла выложить все свои беспокойства, подумав, что после того, как Миша очнулся, сразу же заснул и не слышит её. Но он слышал. — Мне было так больно видеть, как он... он на своём теле тащит...       Софья замолчала на пару мгновений, а потом согнулась в приступе боли и осела на пол. О чём она говорила, Миша не понимал.       — Он полуживой, без конца кашляющий, слабый, с обгоревшими ладонями на своей спине тащил... сквозь огонь, не обращая внимания ни на что, — Софья завыла на всю комнату, от чего Мише стало больно.       Ни разу он не слышал от Софьи ничего эмоционального. Она всегда казалась спокойной и кроткой. Всё время хранила молчание, когда находилась в обществе других городов, в том числе и Миши. А что теперь? Точно ли это та самая сестра Саши?       — Когда прибыла, было уже поздно... Москва догорела, а Сашенька, мой милый Сашенька... — Софья перестала шептать так безумно, нежно проговаривая имя брата, — весь в грязи, с безумным глазами, тащил... Глаза безумные, несчастные, полные боли...       Миша весь внутренне замер. Дышать было сложно: лёгкие замерли, поражённые огнём и ядовитым дымом. Слова, которые потоком лились из уст Софьи, обретали очертания для Миши.       Он понял. Всё понял. И почему жив и находится здесь.       Софья сама того не понимая, выдала всё, что так старательно желала скрыть. В какой-то момент это пересилило и надавило на её хрупкие плечи, заставив выдать всё.       Питер, который вдруг открылся для него с особенной стороны, убивал. Москва давно уже не горела, но Мишино сердце пылало от боли. Если он здесь, то, возможно, Саша и вовсе...       Но потом рациональные мысли догнали паникующий разум. Если Миша в Санкт-Петербурге, то, значит, с городом всё хорошо.       Судорожно вдохнув воздух, Миша сквозь боль повернул голову в сторону Софьи, которая сидела на полу и разглядывала свои ладони. Она плакала, но будто сама не замечала этого.       Казалось, что она сошла с ума.       Собрав все свои силы, Миша пошевелил рукой, а затем попробовал согнуть колени. Сначала ничего не вышло, но затем слабые мышцы поддались ему. Было больно: от каждого движения кожа натягивалась, а на бинте, который окутывал руку, вдруг проступили следы крови. Миша сжал брови, но не перестал двигаться.       Софья не замечала ничего, что происходило в комнате. Она словно застряла в воспоминаниях, которые причинили ей сильную боль. О том, что она сейчас вспоминает, он думать не хотел. Потом. Всё потом.       Присев на кровати, Мишу захватил приступ кашля. Казалось, что всё внутри разрывается от приступов, кровь течёт по внутренней стороне лёгких, смачивая сухие ткани. Кашель причинил ему больше боли, чем любое другое движение. Слёзы выступили на глазах, а руки затряслись. Хотелось лечь обратно, но оставить сестру Питера в таком состоянии он не мог.       Миша встал на ноги, держась за опору кровати, к которой крепится балдахин. Каждый шаг был пропитан болью, Московский даже позволил себе постанывать, так как сдерживать болезненные вздохи было за гранью его возможностей.       — Софья Григорьевна, — выдавил Миша, приближаясь к ней.       Миша понял, что она услышала его потому, что ладони Софьи резко сжались в кулаки, а сама она подлетела и встала с пола. Софья, испуганно озираясь по сторонам, вдруг заметила, как совсем бледный и весь покрытый потом Михаил идёт к ней.       — Боже, что вы делаете? — она бегом бросилась к нему, подхватывая Мишу под руку. — Зачем же вы встали?       — Вы выглядели крайне плохо, — прошипел сквозь зубы он.       — Позвали бы.       — Мне показалось, что вы будете не в состоянии меня услышать, — со слабой улыбкой сказал Миша.       — Вы всё слышали? — виновато спросила Софья, пряча глаза от Миши.       Воспоминания о том, что она шептала в приступе радости или отчаяния, окатили Мишу волной боли. Не только от мягких шагов и неровной кожи, боль была в сердце.       — Да, — прошептал Миша.       — Прошу Вас! Не говорите ему, — умоляюще взвыла Софья. — Он потерял контроль над собой и бросился в огонь. Ему нельзя вспоминать, через что он прошёл.       — Я не собирался это говорить ему, — тихо ответил Москва.       — Благодарю Вас, — облегчённо выдохнув, Софья утёрла с щёк накатившие слёзы. — Я нашла его на подступе к Москве.       — Не говорите этого мне, прошу, — Миша почувствовал, как приступ тошноты накатывает на него. Он не ел ничего уже давно, поэтому всё, что он мог выхаркать — это свои внутренности.       — Как скажете, — немного грустно прошептала она.       Возможно, Софье хотелось поделиться этим с кем-то, но даже Михаилу это было слишком больно слышать. Не хотелось помнить, какой ценой им всем далась эта победа.       И вряд ли когда-нибудь захочется.       Софья мягкими шагами подвела его обратно к кровати и под громкий болезненный вдох опустила Мишу. Она накрыла его одеялом, потом побежала за водой к столику у окна.       — Где Питер? — тихо спросил Миша.       С кувшином в руках Софья замерла посреди комнаты. Она не знала, можно ли говорить правду или нет, но потом решила, что лгать Москве не стоит.       — В Париже.       Миша удивлённо на неё посмотрел, а затем его глаза наполнились ужасом. Что, если Александр Павлович заключил с мерзкими французами мир? Миша что, напрасно горел?       — Не смотрите с таким ужасом. Наша армия взяла Париж, — Софья снова нашла в себе силы идти к кровати. Она наполнила стакан водой и подала Мише.       — Как долго Наполеон ещё находился в стране? — осушив стакан, спросил Миша.       — Не долго. После... сожжения всё обернулось для Франции очень плохо. Зима и голод, все деревни, которые они встречали по пути к границе, оказывались пустыми. Так сказал Сашенька, а потом, через два года, и вовсе русские войска вошли в Париж.       Миша облегчённо выдохнул. Всё закончилось более чем хорошо. Конечно, пострадали многие города, но эта война будет ещё долго напоминать их недругам о силе и мощи Российской Империи.       — Два года?       — Да.       — Сколько я проспал? — Миша не стал использовать другие, более жестокие слова. Всё-таки он не умирал.       — Два с половиной года, но врачи говорят, что потребуется ещё большое количество времени. Саша сказал, что как только прибудет, сразу же будет отстраивать Москву.       На слова Софьи Миша улыбнулся. Ему стало очень тепло, по телу даже пробежались мурашки.       — Хорошо.       — Он приедет совсем скоро, — Софья прошептала это так уверено, что показалось, будто она успокаивает саму себя, а не Мишу.       — В таком случае мы должны его встретить со всеми почестями, — на выдохе произнёс Миша. Ему предстояло много сил потратить на то, чтобы встать с кровати, но ради Питера... ради него можно и умереть.       Софья не ожидала, что, чтобы встретить Сашу, Михаил не только встанет с постели на ноги, но и пройдёт пол дворца.

***

      Мчался Саша так быстро, как мог. Он хорошо помнил, чем кончилось вмешательство сестры в его дела в прошлый раз. Помнил всё. И больше заставлять её страдать он не хотел.       Александр Павлович ещё на какое-то время остался в Париже, боясь, что люди могут натворить плохих дел без его контроля. Саше, если честно, было всё равно. Там, в столице, лежит Михаил Московский, который притягивает всю душу и тело Саши.       А сердце Миши было там, где скакал Саша.       Мише было сложно даже стоять без поддержки, но он всё равно стал делать то, что пообещал себе перед собственным сожжением. Поэтому весь обмотанный, пугающий других, но он стоял у главного входа, куда обычно прибывают на каретах и лошадях.       Зимний дворец был покрыт снегом. Даже слуги не успевали справляться с огромными кучами, которые образовались за считанные часы.       Снег сильно затмевал взор, поэтому Питер почти ничего не видел. Всё, чего хотелось — это поскорее оказаться в тепле дворца, а затем, может пойти поспать.       Романов остановил лошадь у дворца, отдав поводья слуге. Раньше Саша всегда здоровался со всеми, будь то служанка или конюхи, но теперь до этого не было времени.       Саша, потирая уставшие глаза, проходит мимо огромных дверей, не замечая Софью и ещё одного человека. Он не замечает никого, совершенно опустошенный после беседы с Пьером и долгого пути обратно в Санкт-Петербург.       — Александр, — за спиной слышится голос, далёкий и непонятный, словно из сказок и романов. — Не хотите поздороваться? Неужели я так плохо Вас обучил?       Голос сначала полон сарказма и веселья, но потом, стоит Саше обернуться, по щекам человека, самого дорогого человека, текут слёзы.       Питер замирает, не в силах поверить в происходящее. Перед ним стоит его Москва, Михаил Юрьевич, весь перемотанный, словно живой мертвец. Но, чёрт возьми, живой.       Софья стоит в стороне, по её щекам тоже текут слёзы. Она облегчённо смотрит на Сашеньку, которого так хотелось обнять, а затем защитить от всего на свете.       Саша моргает, вздыхает, закрывает глаза, а потом снова открывает. Но он по-прежнему стоит перед ним. Горячие слёзы катятся по лицу Михаила, впитываясь в повязки, которые перекрывают половину его лица, начиная с щёк.       — Вы не рады? — голос Москвы вроде и весел, но затем он срывается. Поднимает перевязанную вдоль и поперёк ладонь, утирая слёзы или прячась за рукой.       Саша молчит. Ему больно. Так больно, словно в него разом засадили тысячу ножей. Сам он не знает, какого это, но его отец очень подробно описывал все пытки, которые проводил над неугодными. Маленький Саша восхищался, а взрослый плакал.       Ноги отрываются от земли, а затем Саша быстрее, чем что-либо в мире, достигает Михаила. Он хватает его за руки, притягивая к себе. И это так приятно. Было бы приятнее, если бы он мог ощутить своей кожей кожу Москвы, но пока довольствуется только шершавыми бинтами, которые покрывают всё тело. Саша сам же их менял, поэтому точно знает.       Питер так неожиданно и резко бросился на Мишу, что тот едва ли держится на ногах. Весь трясётся от происходящего. Может, дрожь Саши передаётся ему тоже?       Питер, совсем потерявший голову, гладит везде. Плечи, спина, руки, ладони, шея, щёки — все места, которые оказываются облюбованы, ноют. Хочется ощутить его прикосновения везде.       — Питер, — вздыхает Миша, и кажется, что он единственный, кто может говорить в этой ситуации. Его трясущихся пальцев касаются чужие, пряча от зимнего холода и грея.       Саша и сам не замечает, как весь он трясётся, дрожит не то от холода, не то от эмоций. Не замечает он и как на глазах появляются слёзы, и Питер громко всхлипывает, пряча голову на плече у Миши.       — Я ждал, так ждал, — выдавливает Саша, сильнее сжимая Мишу в объятиях. Так хорошо.       — Знаю, знаю, — дрожащим голосом отвечает Москва, кладя голову на Сашину, прижатую к его плечу. Уши соприкасаются, вот только у Миши вместо уха тошнотворное зрелище. Но Питер не замечает: он любит. Обнимает сильнее, прижимаясь всем, что так далеко от него.       Они стоят так долго, пока снег не засыпает плечи. Ноги замёрзли, превратившись в лёд, а руки примёрзли к чужой спине. И Миша рад. Правда рад, что наконец-то чувствует этот нужный холод, который потушит все раны от огня.       Раньше, когда его сжигали, никто не приходил, чтобы обнять, никто не плакал, прижимаясь к его телу, никто не заботился. Миша раз за разом собирал себя сам, сквозь слёзы и боль, но собирал. А теперь его вытащили из пекла, вынося на собственной спине, обжигая руки и ноги. Но вынес, не бросил. Не побоялся прыгнуть в огонь, где Миша уже давно все для себя решил. Вот и Саша решил всё тогда, когда без сожалений пошёл в горящую Москву.       — Спасибо, — шепчет, мягко поглаживая Сашу по спине. Может, Питер даже не слышит и не понимает, за что его благодарят. Но это всё не важно.       — Спасибо, — вторит ему Питер. — Без Вас мы бы не выиграли.       Несмотря на то, что на улице идёт снег, а слёзы замерзают прямо на щеках, Мише тепло. Ему никогда не было так тепло и хорошо. Никогда не было так уютно.       — Пойдёмте внутрь, Питер, — выдавливает Миша, когда замечает, как тело Саши потряхивает от холода. Он не хочет размыкать объятия, не хочет расходиться. Но так надо.       Ему в шею утыкается холодный нос, а затем Питер кивает. Москва с сожалением убирает свои руки с его талии.       — Я помогу дойти, — тихо говорит Саша, хватая Мишу под руку. Он словно всё знает о Москве, и про то, что он с трудом вообще встал с кровати, и про нестерпимую боль. Всё знает.       Миша сдерживается, что бы не расплакаться прямо перед ним. Сдерживается, потому что не сможет потом остановится, упадёт ему в ноги, начнёт молиться, словно Богу. Потому что пришёл за ним, потому что сделал то, чего так хотело сердце.       Но вместо этого Миша говорит:       — Хорошо.       И Питер уводит их вглубь дворца, пряча от огня и от холода.

***

      Было почти невыносимо видеть Питер в ужасном настроении. Целыми днями он ходил мрачный и усталый, а по вечерам заходил к Мише. Московскому было больно чувствовать, что Романов выматывается за весь день, а потом приходит ещё и к нему. Хотелось поддержать, помочь, но Миша не мог. Здоровье не позволяло, да и Саша бы ни за что не разрешил помогать.       Их вечерние беседы сначала были слишком неловкими: Саша не знал, что говорить, а Миша думал, как сказать то, что обещал себе. Перед смертью он был переполнен решимостью и смелостью, а теперь, как размазня, стыдливо прячет глаза от Питера. Даже с Камалией всё было намного проще. Она сама проявляла инициативу, а Миша не был против.       А Александр Петрович Романов совсем другой. Хотелось сделать для него всё по самым лучшим канонам. Хотелось содрать с неба звезду, встать на колено и признаться в том, что Миша страшно в него влюблён.       Но всё никак не получалось. То Питер придёт совсем уставший и едва ли способный выдавить из себя приветствие, то придёт весь красный от смущения, что Миша совсем забудет про всё, что собирался сказать. В таких случаях они просто сидят рядом и молчат, пряча друг от друга взгляды.       И всё никак не получалось сказать, признаться. Да Мише было легче сгореть, чем рассказать Саше про все его чувства.       — Не хотите пройтись, Питер? — в какой раз спрашивает Миша, надеясь на то, что он согласится. Собрать в себе силы не так уж и легко, а получать отказы в прогулке, когда он чувствует в себе уверенность, неприятно.       — Пройтись? — нервно спрашивает Саша, вздрагивая после долгого молчания.       — Да, — тихо отвечает Миша. — Погода неплохая.       — Разве? — с нервным смешком выдаёт Питер. — Там идёт снег, а все дороги сырые. Мне кажется, погода pas trop.       Чтобы как можно мягче отказать, Питер всегда использует французский. Погода и правда "не очень", но здесь, в покоях, Миша никак не может признаться. Пока он лежит в кровати, Питер всегда может просто взять и убежать, прячась от стыда. А Москва не желает, чтобы он убегал, поэтому ждёт, пока его можно будет поймать в клетку. Если они выйдут в сад, то Саша ни за что не сможет убежать, так как ему надо поддерживать Мишу, пока он идёт.       — Вы можете простудиться или раны заболят, — Питер делает последнюю попытку, прежде чем клетка захлопнется, и он останется в Мишиной власти.       — Питер, прекратите говорить чепуху. Вы не можете всё время сидеть во дворце, бегая по углам, — немного раздражённо говорит Московский, но по меняющемуся выражению лица Романова понимает, что сегодня тот самый день.       На улице и правда ужасная погода, и Миша предлагает спрятаться где-нибудь под навесом или крышей, но не там, где можно присесть. Иначе Саша в силу своей юной природы не сможет выдержать такого удара эмоций, а Миша не сможет пережить, если и эта попытка окажется провальной.       Питер молча придерживал Москву под руку, чтобы он не слишком напрягался при шагах. Миша то краснел, то бледнел, пока шёл. Он никак не мог выбрать нужный момент для того, чтобы признаться. То место было слишком некрасивым, то смелость вдруг куда-то испарялась.       А Саша ничем не лучше. Миша ведь прекрасно знал, что он чувствует то же самое. Но почему тогда всё это время молчит? Почему отводит взгляд, скрывая выражение лица? Раздражение, которое вдруг вспыхнуло в его сердце, потухло, стоило увидеть, что Питер, опустив голову вниз, медленно шагает, не ускоряясь, чтобы Мише было удобнее.       — Питер, — тихо позвал его Миша.       Саша тут же поднял голову, внимательно глядя на лицо Москвы. Он был обеспокоен внезапным разрушением тишины между ними.       — Вам плохо? Снова что-то болит? — озабоченно спросил Питер, глазами оглядывая всё тело Михаила с ног до головы.       По Мишиному телу разлилось тепло, сравнимое с детской радостью, только было в сотни раз приятнее.       — Нет, всё хорошо, — ответил Миша.       Питер всё ещё выглядел встревоженно, но облегчённо выдохнул, стоило Москве сказать, что всё хорошо.       — Питер... Саша, прошу, послушайте, — Миша тяжело вздохнул, сжимая ладони в кулаки. Пора. — Когда я писал письмо, которое, надеюсь, Вы прочитали, то ... то имел в виду намного больше, чем те слова.       Романов вздрогнул при упоминании письма. Миша остановился, повернулся лицом к лицу с Сашей, взял его ладони в свои и легко погладил. Глаза Питера от таких нежностей немного закрылись: ему было приятно.       — Держа в руках горящую спичку и чувствуя на шее тяжесть вины перед Вами, мне было нелегко решиться. Но я пообещал себе, что если выживу, то скажу намного больше, чем написал в письме.       Мишины глаза наполнились слезами, стоило вспомнить, какой ценой он выжил. Вспомнить, с каким ужасом говорила Софья о том, как нашла их.       — Когда я впервые увидел Вас, то посчитал, что это жестокая насмешка судьбы. Столько лет я добивался того, чтобы быть столицей и с честью защищать русские земли, что совершенно не был готов к тому, чтобы на моё место нашёлся более прекрасный кандидат, — Миша нежно улыбнулся, когда увидел, что плечи Питера опустились, словно от груза вины перед ним. Саша совсем не поменялся. — Но потом, стоило узнать Вас ближе, я понял, что Вы тот, кто нужен этой стране. Мои взгляды давно устарели, поэтому я не смог бы сделать то, что сделали в итоге Вы.       Саша всхлипнул, а Миша нежно улыбнулся. Он протянул руку, чтобы стереть стекающую по щеке слезу с лица Питера.       Миша собрал в груди побольше воздуха. Настало время для самой важной части.       — Уже довольно давно я осознал, что сложно будет жить там, где нет Вас, сложно будет даже дышать. Вы украли мою душу, став её полноправным владельцем.       Голова Саши сразу же взметнулась вверх, а глаза расширились. Он то бледнел, то краснел, ладонь накрыла рот, чтобы не вскрикнуть.       Сердце забилось от реакции Питера в несколько сотен раз быстрее, захотелось спрятаться, убежать, но пути назад не было. Всё, что оставалось — это жутко краснеть и сжимать потные ладони.       — Питер, я не стану говорить Вам о том, как вы прекрасны и прочее. Это я расписал в письме, — Миша мягко улыбнулся подрагивающими уголками губ. — Но в лицо я хочу Вам сказать только одно: если бы не Вы, то я бы и не понял, что всё может быть так хорошо и мягко. Что я смогу собственноручно поджечь Москву, надеясь, что мы с Вами увидимся вновь.       Пожалуй, ничего лучше в жизни Саша не слышал и читал. Никто не признавался так любовно, как делал это Михаил Московский. Никто не делал это так, что сердце умирало, а потом возрождалось, осыпая весь мир фейерверками.       Саша не знал, как ему показать, что он чувствовал то же самое. Не знал, что делать. Поэтому прижался всем телом к Мише, сжимая его руками. Вся драматичная и чувственная натура Саши ликовала, но сам он даже вымолвить и слова не мог. Вместо этого он дрожал и плакал.       — Не скажете ничего, Питер? — тихо прошептал Москва ему в шею. Его дыхание было тяжёлым, а тело постоянно потело от стресса.       — Я тоже, — едва слышно выдавил из себя Саша, и Миша понял. Он улыбнулся, позволив себе тихо расплакаться.       Пройдёт ли Миша весь этот путь ради этого "я тоже"? Сгорит ли ради него? Умрёт ли ради него? Будет ли жить ради него?       На всё ответ "да".       Мише хорошо.       Никогда не было так хорошо, как сейчас, в объятиях Питера.