Пурпур и лёд

                    Пурпурный павильон прячется в зарослях магнолий. Обычно он пустует — мало кто снимает ради одной ночи целый дом со спальней и двумя комнатами. Его плюс — удалённость от остальных павильонов, относительная тишина и возможность сохранить свой приход в тайне. Вэнь Цин удивлена, что в прошлый раз Цзян Чэн не стал скрыватся. Удивление становится больше, ведь в этот раз он поступает иначе. Почему? Не хочет, чтобы болтали о том, что зачастил в цветочный дом?       Даже охраны на входе нет. Беспечность, уверенность в собственных силах или снова желание всё скрыть?       Цзян Чэн ждёт, расхаживая по комнате. В распахнутых дверях видна разобранная кровать, свежий ночной ветер без единой нотки благовоний колышет тонкие занавески. Сегодня Цзян Чэн трезв и явно раздражён. Руки крепко сцеплены за спиной, во взгляде — холод.       — Ты задержалась.       — Эта пришла, как только ей сказали. — Вэнь Цин кланяется, довольно улыбается, слыша прерывистый раздражённый выдох. Чем сильнее злится Цзян Чэн, тем спокойнее она становится. С достоинством выпрямляется, достаёт из рукава мешочек с монетами и кладёт на стол. Он накрыт на двоих, но к еде никто не прикасался.       — Эта целительница благодарна главе клана Цзян, но не может принять плату за то, что отдала добровольно.       — Вот как? — Цзян Чэн зло усмехается, подходит близко-близко, заставляя задрать голову, чтобы посмотреть в глаза. — Значит, добровольно? А теперь из гордости не хочешь получить награду?       — Глава Цзян остался доволен, это достаточная награда. Разве все в Юньмэн Цзян живут не ради вашего удовольствия?       — Мои люди не рабы, — отрезает Цзян Чэн. — Глава клана живёт ради них, а не наоборот.       — Тогда почему вы… — Вэнь Цин вовремя осекается, но вопрос и так повисает в воздухе. Почему тогда вы заставили меня лечь с вами.       — Я уже говорил, почему, — тихо говорит он, подцепляя подбородок костяшкой пальца с Цзыдянем. — Я тебя хочу. Тебе мало?       — Эта целительница не достойна вашего внимания. — Вэнь Цин смотрит прямо в глаза, желая оказаться как можно дальше отсюда.       — Это мне решать. — Его взгляд скользит по лицу, она чувствует слабое покалывание под кожей. У Цзян Чэна пухлые губы. Она слишком хорошо помнит их вкус — словно клеймо поставил, и хочешь — никогда уже не забудешь. Он вдруг отступает, садится перед столом, говорит:       — Налей мне вина. И себе тоже.       Вэнь Цин медленно начинает закипать. Она не прислуга. От него не укрывается её раздражение. Взгляд становится глубже, режет льдом.       — Ты не цветочная девушка, тебе не нужны мои деньги, ты не хочешь моей благосклонности. Причина во мне?       Вино выплёскивается из бутылки. Вэнь Цин глубоко вздыхает, придерживает рукав ханьфу и наполняет пиалу.       — Эта не может…       — Прекрати. Наедине говори без этих гуевых церемоний, и так голова кругом. Так в чём причина?       — Я хочу сама принимать решение с кем делить постель, глава Цзян. Это моё право.       — Понимаю, — неожиданно соглашается он. Берёт из её рук пиалу, касаясь пальцами. — Значит, дело всё-таки во мне.       — Мне странно получать от вас знаки внимания, — ровно говорит Вэнь Цин.       — Почему? Ты красивая.       — Глава Цзян не может этого утверждать.       — Я не слепой, — резко перебивает он. Выразительно смотрит на её губы. — И у тебя нет ожога. Ты прячешь лицо по другой причине.       Вэнь Цин сжимается внутри. Сердце колотится быстро и громко. Страх пронзает внутренности, паника бьётся в горле. Бежать отсюда, бежать как можно скорее. Только ноги приросли к полу. Сглотнув, она садится на подушки, медленно поднимает пиалу, с усилием улыбается.       — Моё несовершенство может вас напугать. Прошу, не делайте попыток проникнуть в мою тайну.       — Этим ты лишь подпитываешь мой интерес. Если хочешь от меня избавиться, просто покажи лицо.       Цзян Чэн играет с ней. Опирается на руку, подгибает ногу в колене, небрежно облокачивается о него, покачивая пиалу. И смотрит не требовательно — пристально.       — Я… — Вэнь Цин теряется. А ведь он прав — если узнает, с кем разделил ложе, убьёт. Но прежде обольёт презрением. Умирать не страшно, когда один раз уже почти шагнул за грань. Но, это Вэнь Цин понимает внезапно, ей нравится жить. Нравится чувствовать вкус еды, дышать пропитанным сладким ароматом лотосов воздухом, говорить и слушать других людей.       — Выходит, избавляться от меня ты не хочешь, — довольно заключает Цзян Чэн, ловко загнав в ловушку двусмысленной недосказанности.       — Сыграешь для меня?       Он кивает на пипу, лежащую на подушках. Вэнь Цин не скрывает удивления. Поджимает губы, беря пипу — всё же сегодня она ведёт себя как нюй-куй, не иначе. Трогает струны, и Цзян Чэн вдруг преображается: разглаживается морщина на лбу, мягкий свет касается льда в глазах. Они вспыхивают яркими искрами, невольно ослепляя. Больше Вэнь Цин не осмеливается смотреть, теряясь под странным испытывающим взглядом.       — Интересная целительница, — задумчиво тянет Цзян Чэн, делая глоток. От вина на губах остаётся тёмный след — Вэнь Цин заметила.       — Глава Цзян испачкался, — говорит тихо, а предатель-взгляд вновь останавливается на приоткрытых губах.       Цзян Чэн медленно облизывает их, вынуждая следить за кончиком языка.       — Ты покраснела, — замечает он насмешливо.       — Нет нужды заострять на этом внимание, — отвечает она с досадой. Руки дрожат, ноты порой путаются. Пусть. Пусть видит, что она не собирается развлекать его, услаждая слух.       — Я хочу, чтобы теперь ты жила здесь, — внезапно заявляет Цзян Чэн. Очередная струна издаёт дребезжащий звук. — Здесь больше места.       — Это слишком… — она не договаривает, прикусывает губу. Даже нюй-куй не могут похвастать личным павильоном. Прислуживают лишь там, где выберет покровитель.       — Ты не хочешь моих денег, так прими мою заботу.       — Глава Цзян. — Она всё же смотрит на него. Голова идёт кругом от хищной красоты его лица. Волосы собраны в пучок, заколка покрыта лиловыми аметистами — неброско, но красиво. И вышивка на ханьфу сегодня отливает серебром.       — Что? — залпом допивает вино и со стуком ставит пиалу на стол. — Будешь говорить, что недостойна?       — Вы не знаете меня.       — Так позволь узнать.       — Зачем вам это? — Вэнь Цин не выдерживает. Выплёскивает на него свой страх — его так много, что он обжигает. — Зачем вам простая целительница из цветочного дома, когда вы можете выбрать любую, и она ответит благодарностью.       — Я тоже умею быть благодарным, — тихо, задумчиво говорит он. — А ты… поддерживаешь здоровье моих людей.       — Это ведь не основная причина, да?       — Для простой целительницы ты слишком разговорчива. И дерзка. — Цзян Чэн встаёт, заставляя подняться следом. Берёт меч. — Теперь ты живёшь здесь.       — Вы… уходите? — Вэнь Цин не верит глазам. Странное разочарование вспарывает напускную вежливость с точностью ножа, воткнутого между рёбер.       — Я не хочу больше принуждать тебя, целительница. — Цзян Чэн склоняет голову набок, усмехается. — Разве что ты сама не захочешь. Так как?       Плавный шаг, и он оказывается слишком близко. Снова. Жар, исходящий от его тела, лёгкий запах вина в дыхании — голова вновь идёт кругом. Хочет ли Вэнь Цин его мужской силы? Его рук на своём теле, его губ?..       — Понимаю, — он тонко улыбается. — В прошлый раз тебе не понравилось. Я прав?       — Зато понравилось вам. — Она опять не успевает вовремя прикусить язык. Зачем-то выводит на эмоции, от которых в нижнем даньтяне печёт.       — Да. Я не собираюсь этого скрывать. — Он поднимает руку и кончиками пальцев касается края маски, гладит щёку, проводит по переносице.       — Настолько, что вы готовы тратить деньги на отдельный дом для меня?       — Ты не нюй-куй, это так. И в цветочных утехах понимаешь мало. Но ты права, именно настолько.       Что-то стоит за этим, и Вэнь Цин понимает, что не хочет узнавать истинную причину. Привязывать к себе Цзян Чэна — проще сразу шагнуть в пропасть. Привязываться самой… Нет, этого никогда не будет. Бесполезно отрицать — он красив, но притягивает не внешностью. Сложно не почувствовать его силу, бьющую через край. И хочется хоть на время стать частью этой силы. Тело совсем недавно ожило, снова почувствовало мужскую ласку, а теперь от близости Цзян Чэна ноет, слабо пульсирует, ждёт. Вэнь Цин смахивает наваждение, что постепенно погружает в вожделение. Один только его взгляд творит с ней невообразимое. Надо стыдиться своих желаний, но здесь, в павильоне цветочного дома, в окружении показной роскоши и вседозволенности то, что при свете дня может показаться постыдным, становится необходимостью.       Вэнь Цин кладёт руку на грудь, затянутую шёлком. Слышит сбитый стук сердца, хмелея от власти, которую имеет над Цзян Чэном. Он может сколь угодно это скрывать, но одно лишь прикосновение заставляет его рвано выдохнуть.       — Останьтесь, — говорит она тихо. Смелеет, плавится под его взглядом. Берёт за руку и ведёт в спальню. Странный вечер, и завершение дня тоже странное. Могла ли она с утра подумать, что будет неторопливо раздевать главу Цзян, а он тяжело дышать и вздрагивать от её лёгких прикосновений?.. У него чуткие пальцы, в первый раз было не до разглядываний, а сейчас Вэнь Цин смотрит, как они скользят по её коже, и позволяет дрожи предвкушения охватить тело.       В спальне слишком светло — понимает она запоздало, когда нижнее ханьфу ползёт с плеча к локтю, обнажая грудь. Запоздалая стыдливость вспыхивает алым на щеках и шее. Склонившись к ней, Цзян Чэн хмыкает, трётся носом о скулу.       — Ты так быстро сдалась, целительница. Мне бояться ножа в спину?       Вэнь Цин в ответ обнимает его, рвано выдыхает, чувствуя прикосновение обнажённой кожи к своей. Он хочет насладиться победой, а её плоть слишком слаба. Стоит ли этого стыдиться? Утром Вэнь Цин сожрёт себя с потрохами, а сейчас целует его плечо, боясь лишний раз взглянуть в глаза. Его ладони широкими мазками рисуют узор на спине, дыхание шумит на ухо. Он укладывает её на спину, разводит ханьфу в стороны, смотрит откровенным жадным взглядом. Будто видит впервые.       — Ты красивая. Очень красивая.       Он ложится сверху, выдыхает в ждущие поцелуя губы:       — И сегодня моя.       От этих слов мурашки бегут по телу. Вэнь Цин закрывает глаза, ныряя в поцелуй, отвечая на каждое движение губ. Чувствовать его тяжесть на себе становится необходимостью. Ноги обвивают торс, между ними печёт, наливается сладкой истомой. Цзян Чэн не спешит её заполнять. Трётся, упираясь членом в живот, глубоко целует, непрерывно гладит рёбра, мнёт грудь, слабо пощипывает соски.       — Скажи, — шепчет сбито, — скажи, что хочешь.       — Хочу, — стонет она, изнемогая от нетерпения. Мычит в его рот, непрерывно гладит шею, впивается ногтями в позвонки, когда он наконец входит. Неторопливо раскачивается, крепко упираясь ладонями в кровать. Смотрит в глаза. Выдержать его прямой взгляд сложно. Вэнь Цин чувствует себя максимально беззащитной и, несмотря на маску, слишком обнажённой. Каждый звук, что вырывается из горла, выдаёт нетерпение и желание большего. Движения бёдер ускоряются, сердце грохочет, губы пересохли. Цзян Чэн громко дышит, и Вэнь Цин вторит ему, сладко постанывая.       — Ещё… — вырывается у неё со всхлипом. — Быстрее…       Но Цзян Чэн вдруг покидает её тело. Хмыкает, когда она тянется за ним, пытаясь вернуть обратно, впустить в себя.       — Сядь, — говорит хрипло. Снимает ханьфу, всё ещё болтающийся на её локтях. Берёт валик подушки и, развернув Вэнь Цин, укладывает её на живот. Подушка приподнимает бёдра, при мысли, как она сейчас раскрыта, кровь приливает к щекам. Цзян Чэн упирается ладонью в кровать, вновь заполняет собой, и Вэнь Цин протяжно, низко стонет. Он так глубоко, как не был прежде. И кажется, что она чувствует всю его длину тысячами нервных окончаний внутри.       Придерживая за плечо, Цзян Чэн берёт её грубо, с силой входя до конца. Вэнь Цин может только всхлипывать, рассыпаясь от наслаждения. Ей мало. И много, так много его внутри, что ещё чуть-чуть — и разорвёт от чувств.       — Цзян Чэн! — кричит она, комкая простыню, разводя колени шире. Тело пронзает первая сладкая судорога. Слёзы брызжут из глаз, пока Вэнь Цин, непрерывно вздрагивая, обессиленно дышит. Он ещё в ней и ещё твёрд. Ждёт, когда успокоится. Сводит её ноги вместе и теперь внутри слишком тесно. Цзян Чэн накрывает своим телом, кусает в плечо и быстро-быстро двигает бёдрами. Новая вспышка ослепляет. Вэнь Цин слышит протяжное «Ааах» на выдохе, и всё заканчивается.       Цзян Чэн перекатывается на спину, стирает пот с лица, поворачивает голову. Вэнь Цин всё ещё лежит на подушке. Маска насквозь промокла от пота и слёз. Наконец она вытаскивает из-под себя валик, выдыхает длинно. Лёгкими прикосновениями Цзян Чэн собирает капли пота, собравшиеся на её пояснице.       — На этот раз ты осталась довольна? — спрашивает с насмешкой превосходства.       — Вам требуется подтверждение в виде слов? — она смотрит на него, с трудом шевеля припухшими губами.       — Не знаю. Может быть.       — Это придаст вам уверенности? — убрав прилипшие к шее волосы, она садится и тянется за ханьфу.       — У тебя ядовитый язык.       — Тогда странно, что вы до сих пор живы.       Они меряют друг друга взглядами. Вэнь Цин отмечает, что получает искреннее удовольствие, когда дразнит его. Словно дёргает тигра за усы.       — Я бы нашёл ему более достойное применение.       Цзян Чэн вытягивается на кровати, кладёт руки под голову. Смотрит, как она вспыхивает, поняв смысл слов.       — Тебя легко смутить, целительница. Яд закончился?       Он тянется к ней, опускает на себя, укладывает её голову на своём плече.       — Лежи. Сбежать всегда успеешь. Ты ведь сама попросила остаться.       — Разве у главы нет других дел? — ворчит она, напряжённая. Будто не лежала под ним только что, умоляя не останавливаться.       — На сегодняшнюю ночь только одно. Провести одну целительницу по цветочному полю и показать, как много на нём разнообразных цветов.                     Пристань Лотоса затихает глубокой ночью и просыпается с первыми лучами солнца. Хлопают двери, суетятся адепты, многочисленные слуги торопливо снуют между построек. Вода успела прогреться, над лотосовыми полями жужжат стрекозы. Цзян Чэн стоит на причале, наблюдает за разгрузкой лодок из Синхэ Нэ. Железо, что привезли оттуда, станет сталью и превратится в мечи для новых заклинателей, что скоро вступят в Орден Цзян. Люй Мингли маячит за спиной, рядом — секретарь с учётной книгой.       Последняя корзина опускается на доски, слуги уносят её, следом уходит секретарь, сверяя то, что должны были доставить, с количеством доставленного.       — Не молчи уже, — бросает Цзян Чэн, не отрывая глаз от джонки из Синхэ Нэ.       — Старейшины Ордена попросили о встрече. Завтра.       — Что этим дряхлым ублюдкам опять понадобилось? Ещё и так официально. Могли бы подойти хоть сейчас, я не скрываюсь.       — Мне кажется… — Люй Мингли замолкает, сглатывает. Почему, боги, почему всё самое сложное выпадает именно на его долю?! — Кажется, они будут говорить о госпоже Цзян.       — Гуев корень Ян! Им мало того, что я взял выбранных ими наложниц?! — Цзян Чэн резко разворачивается. Лицо искажено от гнева, губы кривятся, верхняя приподнимается, обнажая зубы. — Они слишком много на себя берут!       — Глава Цзян, — Люй Мингли опускает голову, — вы слишком редко навещаете их, чтобы дурные языки замолчали от новости о наследнике.       — Редко? — Цзян Чэн изгибает бровь. — Пусть будут довольны тем, что вообще нахожу для них время.       — Но вы приходите к ним на растущую луну, а не на полную .       — Кто-то ещё и этими подсчётами занимается? — фыркнув, Цзян Чэн щурится на флаги Цзян, трепещущие над воротами.       Люй Мингли беззвучно вздыхает. О том, какие слухи гуляют по Юньмэню, пожалуй, лучше узнать главе Цзян лично. А Люй Мингли собственная голова ещё пригодится. Он бы и сам не поверил, если бы не увидел, как глава выходит из цветочного дома. В этом нет ничего странного и, уж тем более, постыдного, только… Прежде за Цзян Чэном не водилось излишков сладострастия. Но факт остаётся фактом — он не просто ходит в один и тот же дом. Он делает это слишком часто. За прошедший месяц приходил шесть раз. И каждый раз оставался на ночь. Стоит узнать, кого он навещает, хотя сложно представить, что женщина способна вскружить главе голову и заставить забыть о долге.       Цзян Чэн уже забыл и о разговоре, и о наложницах. Ругает рыбаков, сгрузивших рыбу не в том месте. Люй Мингли выдыхает, думает, как бы завтра пережить его гнев после встречи со Старейшинами. Прекрасно помнит бурю, которая разразилась в Пристани Лотоса, когда главе Ордена сказали, что он должен взять наложниц. Но тогда они отчаянно нуждались в деньгах и поддержке небольших кланов, чтобы можно было гордо воротить нос от выгодных предложений. Обе девушки были хороши собой и богаты — дочери глав кланов, обученные быть госпожой. Каждая из них мечтала стать женой Цзян Чэна, он же… Фыркал, откровенно скучал и смотрел, как на кукол, у которых фарфоровая голова.       За два года, что прошли с возвращения Вэй Усяня, Цзян Чэн навещал их ровно двадцать четыре раза каждую. Деньгами, что они принесли, воспользовался, усилив мощь Юньмэн Цзян. И всё чаще склонялся к тому, что вообще зря сделал девушек своими. Тогда уступил напору Старейшин, рявкнув, что, если им нужен наследник, они его получат. Теперь отношения между ними стали слишком напряжёнными, чтобы Цзян Чэн мог долго терпеть их присутствие.       Каждый раз, глядя, как наложницы сидят в беседке в тщетной надежде лишний раз увидеть главу Ордена, Люй Мингли вздыхает. Ему жаль их, ведь обратной дороги нет, а жизнь в тени господина, которому не нужна… Пожалуй, проще выбрать смерть.       И всё же, надо узнать, к кому именно он ходит. Если окажется, что это одна и та же женщина, скандал может разродиться нешуточный. Оскорблённые главы кланов, конечно, не станут открыто выступать против Ордена, но за спиной, кто знает…       Люй Мингли смотрит на широкую спину Цзян Чэна, думая, что он, конечно, превосходный лидер и сильный заклинатель, только… Совершенно не разбирается в женском коварстве.