Пурпур и лёд

                    В «Ветвь цветущей сливы» Люй Мингли приходит к полудню следующего дня. Желание оказаться как можно дальше от Пристани Лотоса во время, а главное, после встречи со Старейшинами выливается в замысловатое объяснение о необходимости выйти в город. Цзян Чэн настолько взвинчен, что отпускает взмахом руки, даже не дослушав.       Люй Мингли приходилось бывать в цветочных домах, и не раз. Но порог этого он переступает впервые. Днём тут тихо и очень прилично. Немногочисленные служанки удивлённо кланяются, увидев посетителя.       — Господин пришёл развлечься? — решается одна из них. В руках ворох простыней, которые несёт стирать.       — Нет. Мне нужно встретиться с вашей хозяйкой. Скажи, что я из Пристани Лотоса.       Его проводят в беседку, приносят чай и засахаренные фрукты. Хозяйка дома появляется скоро, он едва успевает осушить одну пиалу. Невысокая, потрясающей красоты женщина, перешагнувшая порог своего цветения много лет назад. Будь она заклинательницей, до сих пор оставалась бы красивой. Но возраст выдают сухие запястья и шея, покрытая морщинами. На безупречно гладком лице приветливая улыбка.       — Когда мне сказали, что пришёл человек из Пристани Лотоса, я приятно удивилась. Госпожа Мин.       — Люй Мингли. — Он тонко улыбается. — Вы ждали главу Ордена Цзян?       — Нет. — Смех госпожи Мин подобен перезвону серебряных колокольчиков. Такому учатся годами. — В это время главу Цзян у нас не встретишь.       — Я — личный помощник главы Ордена. — Люй Мингли обдумывал разговор, но слова всё равно не идут. — И… в клане могут выражать опасения, что он… обратил своё внимание на недостойную женщину.       — Как грубо вы пытаетесь завуалировать смысл: выбрал цветочную девушку вместо благородной госпожи. — Улыбка на губах госпожи Мин мягкая, а голос сочится сарказмом. — Не стоит переживать, глава Ордена не проводит время с моими девочками.       — Тогда?..       — Она целительница в моём доме. И никогда не продавала свою весну. К тому же, носит маску, скрывая ожог, обезобразивший её лицо.       Облегчение мешается с невероятной новостью, в которую практически невозможно поверить. Если глава Цзян выбрал такую женщину… Что это может значить?! Неужели наличие чувств к ней? Увечье на лице… Как Цзян Чэн вообще мог её заметить?       — Мне надо увидеться с ней. — Люй Мингли говорит тоном, который за годы службы перенял у Цзян Чэна. Но на госпожу Мин он действует слабо. Она пожимает плечами и изящно прикрывает рукавом рот, откусывая кусочек вяленой хурмы.       — Я не могу ей приказать. Если она не пожелает разговаривать, её право.       — Понимаю. И всё же…       — Вас отведут в пурпурный павильон. Глава Ордена платит за её отдельные покои.       Час от часу не легче. Конечно, с деньгами в Ордене давно всё в порядке, но сколько денег он спускает на какую-то уродливую девку? Чем она его привлекла? Люй Мингли думает об этом, пока идёт за служанкой по дорожке, мимо открытых пустых беседок. Из дома, в котором живут девушки, доносится смех. Но чем дальше они отходят, тем тише становится.       В тени магнолий павильон кажется совсем хрупким. Под крышей колышутся фиолетовые фонарики, из распахнутых настежь дверей не доносится ни звука. Отпустив служанку, Люй Мингли мнётся на пороге, тихо зовёт:       — Госпожа целительница!       Поняв, что дом пуст, он входит. Первая комната большая и богато обставлена. На лиловых подушках лежит пипа, стол пуст, несколько картин украшают стены. Дальше спальня с просторной кроватью, спрятанной за тонкими шторами цвета лаванды. Сундук в изножье — в него Люй Мингли не собирается заглядывать. Пока. К спальне примыкает небольшая купальня. Непрерывный методичный стук доносится с улицы. Люй Мингли выходит из дома, обходит его, замечая вход в другую комнату. Под крышей сушатся пучки трав, у бочки с водой — каменная жаровня. Огонь в ней почти незаметен в солнечном свете. Женщину он замечает не сразу. Она сидит спиной к двери, чёрные волосы закрывают лопатки, скорее всего, были когда-то обрезаны. На столе расставлены флаконы и пиалы, сильно пахнет полевыми цветами.       — Госпожа целительница. У вас найдётся время, чтобы поговорить?       Вздрогнув, она стремительно хватает белую маску, что лежала под рукой. Завязывает её — Люй Мингли успевает оценить тонкие запястья и длинные пальцы без украшений. Поднимается и поворачивается к нему. Взгляд острый, требовательный. Так не смотрят те, кто привык прислуживать. И осанка прямая. Высокая грудь под простым синим ханьфу, длинная шея. Губы красивой изогнутой формы, подбородок узкий.       — Кто вы?       И голос. Твёрдый, резкий.       — Что-то случилось с главой Цзян?       — Нет. — Люй Мингли представляется. Но есть ли смысл говорить о цели визита?       — Не волнуйтесь, — жестко усмехается она. — Я не претендую на место подле главы Цзян.       У этой женщины кошачья интуиция, не иначе. Она читает его, как открытую книгу.       — Почему? — невольно удивляется Люй Мингли.       — Разве вы пришли сюда не затем, чтобы это услышать? Выбор главы Цзян пал на меня, я покорилась. Но становиться его наложницей или, тем более, женой, не желаю.       — Вы так уверенно это говорите… Он вам предлагал?       — Нет. — Люй Мингли выдыхает. Нет, это просто… странная связь со странной женщиной. Прихоть. Возможно, Цзян Чэн просто заскучал.       — У главы Ордена Цзян уже есть две наложницы. — Он внимательно следит за её реакцией, потому замечает, как мимолётно вздрагивают, поджимаясь, её губы.       — В таком случае могу лишь восхититься его мужской силой. — Она говорит сухо, и Люй Мингли поражается её выдержке. Или равнодушию. Если Цзян Чэн на самом деле взял её из прихоти, а не по её желанию, не удивительно, что никаких планов на будущее с ним целительница не строит. Но тогда возникает новый вопрос: зачем это, демон раздери, нужно главе Цзян?!       — У них… сложные отношения, — отчего-то Люй Мингли испытывает желание защитить Цзян Чэна. Кто знает, что эта женщина выскажет ему при встрече. А ведь о наложницах она не знала… Люй Мингли холодеет. О чём только думал, когда пришёл сюда в клановых одеждах и назвался своим именем? Лучше сразу вспороть живот и выпустить кишки. Цзян Чэн, узнав о грубом вмешательстве в личную жизнь, так просто этого не оставит.       — Это не моё дело. Как видите, я здесь лишь для развлечения главы Цзян. И, когда придёт время, покину Юньмэн.       — Если глава вас отпустит.       — Поверьте, господин Люй, главу Цзян в этом вопросе спрашивать никто не станет.       Она говорит это легко и свободно, уверенная в своих силах. Осекается, поняв, что сболтнула лишнего. Опускает голову, кланяется и торопливо говорит:       — Прошу простить эту недостойную целительницу за длинный язык.       — Я не скажу об этом главе Цзян, а вы не расскажите ему о моём визите. — Люй Мингли подмигивает. Думает: если бы наложницей была эта дерзкая девчонка, у Пристани Лотоса давно был бы наследник.                     От разговора остался горький осадок. Вэнь Цин чувствует себя замаранной. Теперь её официально считают продажной девкой главы Ордена Цзян? Сколько будет таких Люй Мингли, что пожелают посмотреть, кого взял в постель Цзян Чэн? Она с такой яростью давит свежие семена тмина, что сок летит в стороны, оседая на белом фарфоре пиалы. Ещё четыре с половиной луны. Так много ждать! Цзян Чэн ворвался в размеренную жизнь, а теперь унижает через своих людей, даже не зная об этом! Словно мало ей унижения, которое охватывает каждый раз, стоит ему уйти. Мало ненависти к себе за то, что отдаётся с жаром, отвечая на каждое прикосновение, позволяя делать с собой такие вещи, что обычно скрываются на страницах весенних картинок и прячутся от глаз благопристойных женщин.       Он не пытается проникнуть под маску, но постепенно просачивается в душу. Всякий раз застаёт врасплох, приходит, когда она не ждёт. Цзян Чэн порывистый, но к его резкости, как ни странно, она привыкла в первую очередь. Видит — ему нравится с ней пререкаться так же, как и ей. А когда он улыбается, перехватывает дыхание. Будь всё по-старому, будь она снова у подножия трона главы Ордена Вэнь, и внимание бы на него не обратила. Не замечала толком, когда адепты других кланов были вынуждены обучаться в Безночном городе. Заметила, когда мальчишкой без ядра приполз на порог её дома. Но и тогда видела в Цзян Чэне лишь эксперимент, который никогда больше не удастся повторить, и если пробовать, то только сейчас. Видела в лицах умирающих Вэней, проклиная собственные умения, превратившие его в сильного заклинателя.       Мужчину, которым он стал, Вэнь Цин предпочитает замечать как можно меньше. Только… Как это сделать, когда успела изучить его тело и позволила сделать своей. Кем? Кто она для него? Чем чаще себя спрашивает, тем меньше понимает. А он для неё кто? Вынужденный любовник? Легко прикрываться слабостью перед главой Ордена, только Вэнь Цин достаточно честна перед собой, чтобы понимать — её никто ни к чему не принуждает. И предлог остаться в Юньмэне надуман. Подумаешь, снадобье. Может начать в другом месте, пусть и понадобится больше времени. Она прорастает в Юньмэн Цзян, подобно сорной траве на заднем дворе Пристани Лотоса. Придёт время — вырвут с корнем. А пока хочется цепляться за землю и врастать глубже.       В павильоне гораздо удобнее, а ещё — можно снимать маску, не боясь, что кто-то ворвётся и нарушит уединение. Она не ждёт Цзян Чэна — приходил только два дня назад. Набрав воды в бадью, облегчённо выдыхает, откидываясь на бортик. Ци давно восстановилась, мягко пульсирует в меридианах, теплом отдаётся в золотом ядре. Чувствовать силу приятно, всё это время она словно была неполноценной.       Сквозняк мажет по плечам, шаги раздаются совсем близко. Только один человек может войти без церемоний и предупреждений. Вэнь Цин быстро склоняется к воде, распускает волосы, стремясь скрыть лицо.       — Не надо. — Цзян Чэн опускается за её спиной, касается шеи, зарывается пальцами во влажные пряди. — Я не стану смотреть.       От него разит усталостью и тоской. Он утыкается лбом в её плечо, касается заколкой щеки.       — Как же они меня достали, — бормочет приглушённо.       Вэнь Цин не шевелится, дышит через раз. Он редко с ней откровенничает, а она никогда не лезет в душу.       — Хочешь, чтобы я тебя пожалела?       Она давно говорит «ты» — сам попросил. И это гораздо привычней, чем говорить так, как правила требуют обращаться к стоящему гораздо выше. Так она чувствует себя снова на равных.       — Нет, — хмыкает Цзян Чэн. Выпрямляется, и шёлк ханьфу шелестит над ухом. — Мне надо выпить.       Когда Вэнь Цин выходит в одном нижнем ханьфу из тонкого хлопка, он уже полулежит на подушках, покачивает в руках бутылку с вином. Хмыкает, глядя на маску, снова скрывшую лицо.       — Расскажешь, что случилось? — она садится рядом. Цзян Чэн со вздохом кладёт голову ей на колени.       — Устал, — вздыхает, обняв её ноги.       На языке вертится язвительное: почему же не пошёл к наложницам, чтобы они успокоили и помогли расслабиться?       — Если устал, надо было остаться в Пристани и раньше лечь спать.       — Там я никогда не ложусь рано. Не дадут.       — Значит, теперь ты будешь приходить, чтобы выспаться?       — Тебя это не устроит? — повернувшись на её коленях, он смотрит в глаза. Самодовольно улыбается.       — Мне всё равно, — сухо отвечает Вэнь Цин.       — Нет. — Цзян Чэн тянется к её губам, обводит их контур кончиками пальцев, едва-едва касаясь. Говорит, напряжённо всматриваясь в её лицо: — Давай погасим свет. И ты снимешь маску. Я же знаю, что про ожог и увечье ложь.       — Цзян Чэн… — она качает головой. Он привычно уже отступает. Тянет её за затылок, вынуждая склониться, закрывает глаза, собираясь поцеловать. Но, когда между губами почти не остаётся зазора, шепчет:       — Ты можешь завязать мне глаза, если хочешь.       Вэнь Цин хмурится — сегодня он настойчив. И словно разобран на части.       — Если хочешь, я воткну иглу в нужную точку, и ты ослепнешь, — пытается она отшутиться.       — При условии, что потом снова смогу видеть. Согласен.       — Ты серьёзно?       — Я хочу увидеть тебя хотя бы руками.       Он гладит её лоб, скрытый под маской. Касается виска. От тоски во взгляде Вэнь Цин сжимается. Словно прямо сейчас Цзян Чэн открыл дверь туда, куда сам заглядывает ненадолго и редко.       — Я лучше завяжу тебе глаза, — шепчет она, убирая его голову с колен. Выходит в спальню, возвращается с широкой лентой. Цзян Чэн уже сидит. Закрывает глаза, едва она присаживается рядом. Сердце замирает и срывается на бег, словно прямо сейчас она впервые разденется перед ним. Снимает маску, а руки дрожат. Кладёт его ладони на свои щёки. И видит перед собой того мальчишку, что поверил в силу могущественной горной затворницы и безоговорочно ей доверился. Комок подпирает горло, когда пальцы неторопливо гладят, касаются ресниц, бровей, скул. Тёплое дыхание трогает незащищённую кожу, поцелуи невесомые, лёгкие. И каждый дёргает натянутые струны внутри, заставляя дрожать. Он покрывает поцелуями всё лицо, словно губами пытается рассмотреть.       Вэнь Цин сжимает запястья, что удерживают голову на месте, задыхается от несвойственной ему нежности. Целует в ответ, закрывая глаза, повторяя его движения. Когда губы наконец встречаются, воздух окончательно заканчивается, дышать больно. Она обвивает его шею, тянет шпильку на заколке. Развязывает волосы, позволяя им упасть на плечи. Пряди на ощупь мягкие, тяжёлые. Цзян Чэн приглушённо мычит, когда она перебирает их, пропуская сквозь пальцы.       Его язык касается её языка, губы размыкаются с влажными тихими звуками. Цзян Чэн неспешно раздевает её, помогает снять с себя одежды, укладывает на себя сверху. Она упирается коленями в подушки по бокам его узких бёдер, давит на плечи. Смотрит сверху вниз. Без острого ледяного взгляда, с распущенными волосами он выглядит иначе. Влажные губы приоткрыты, крылья носа раздуваются. Он насторожен, но всё равно доверчив, это подкупает. Не может не подкупать. Вэнь Цин берёт член в руку, плавно опускается, откидывает голову назад, впуская до конца.       — Невероятная, — тихо выдыхает Цзян Чэн, неторопливо вскидывая бёдра навстречу. — Невероятная моя.       Они снова целуются, трутся друг о друга. Цзян Чэн гладит спину, стискивает ягодицы, постепенно задавая общий ритм движениям. Гладит лицо, водит носом по виску, шее, тянет воздух, шепчет:       — Как же ты пахнешь…       Обнимает обеими руками, распластав на себе. Насаживает на себя, непрерывно двигаясь, и вдруг стонет. Сперва коротко, а потом — чаще, длиннее, кривя губы. Вэнь Цин зачарованно смотрит на него, на перекатывающийся под кожей кадык. На изогнутую шею и брови, сведённые вместе. Его руки держат крепко: одна на лопатке, вторая на бедре.       Шлепки тел громкие, запах страсти терпко разливается в воздухе. Никакими благовониями не скрыть, даже если бы Вэнь Цин их зажигала. Она утыкается носом в его шею — слишком нравится, как пахнет от Цзян Чэна. Сладкой свободой и свежестью. Ловит губами мочку уха, ритмично стонет от каждого толчка.       — Ещё… так, да… ещё… А-Чэн…       Она знает — приличные женщины должны молчать в постели. Но разве она приличная? За время, что живёт здесь, наслушалась стонов наслаждения. Сперва брезгливо кривилась, теперь сама не лучше. Скачет на нём, подгоняя и себя, и его. Переплетает их пальцы — Цзыдянь давно не пугает. То, что Цзян Чэн её не видит, придаёт смелости. Вэнь Цин плавно вращает бёдрами, меняя темп, с улыбкой замечает, как выдыхает Цзян Чэн — был близок к концу. Очень близок. Сглотнув, он облизывает пересохшие губы, но позволяет ей вести.       Его палец ложится на клитор, и Вэнь Цин вздрагивает. Останавливается, целиком отдаваясь новой ласке. Откидывается на руках, упираясь в его колени, подмахивает бёдрами, не выпуская из себя. Живот поджимается, сладкие судороги расходятся волнами по телу. И лишь тогда Цзян Чэн перекатывается, оказываясь сверху, и берёт с привычным напором, выбивая воздух из лёгких, заставляя кричать от наслаждения. Изливается долго, крупно вздрагивая, а после лежит на ней, не шевелясь, только перенеся вес на колени и локти. Утыкается лбом в лоб, волосы падают по обе стороны лица, лента выделяется белой полосой. Вэнь Цин понимает, что больше всего хотела бы сейчас увидеть его глаза. Но в том, что они скрыты под повязкой, свобода не только её, но и его тоже.       Они даже не перебрались в спальню, так и лежат на разбросанных в стороны подушках. Постепенно выравнивают дыхание. Вэнь Цин слабо толкает его, чтобы лёг рядом. Садится, поднимает волосы, позволяя лёгкому сквозняку касаться влажной кожи. Цзян Чэн прислушивается. Спрашивает тихо:       — Что ты делаешь?       — Смотрю на тебя, — хмыкает она. И правда смотрит на длинное подтянутое тело, что даже на ярких подушках выглядит сильным и мужественным.       — И как? — он лениво приподнимает уголок рта. — Нравится то, что видишь?       — Да, — честно отвечает она. Берёт за руку, тянет на себя, поднимаясь вместе с ним.       — Куда ты меня ведёшь? — спрашивает Цзян Чэн, осторожно ступая за ней.       — В спальню. Но сначала…       Она наклоняется над светильником, гасит свечу внутри. В спальне дует на огоньки в масляных лампах, погружая комнату в темноту. И лишь тогда снимает с него повязку. Шторы балдахина скрывают от лунного света, но глаза Цзян Чэна горят ярко, как у тигра.       Они больше не говорят, не считая коротких просьб и сдержанных ругательств в порыве страсти. Цзян Чэн уходит до рассвета, но перед уходом долго целует её, разморенную и уставшую. И шепчет:       — Спасибо.