Пурпур и лёд

                    Люй Мингли изнывает от любопытства, когда в Пристань доставляют шкатулку от ювелира. Сам относит её Цзян Чэну, надеется хоть одним глазом увидеть, что за украшение тот заказал. Цзян Чэн протягивает руку, забирает шкатулку, но не спешит открывать — занят списком адептов и делает пометки напротив каждого имени быстрым, угловатым почерком. Заканчивает, пробегает глазами по бумаге, удовлетворённо себе кивает и ставит печать внизу. Лишь потом, будто только вспомнил, тянется к шкатулке. Сердце Люй Мингли останавливается. Он вытягивает шею, но ничего не видно. Приходится смотреть на лицо Цзян Чэна, внезапно побледневшее. Он касается украшения внутри, и видно, как подрагивают пальцы. Потом с силой захлопывает крышку, убирает шкатулку в цянькунь , тот вешает на пояс. Люй Мингли разочарованно, хоть и бесшумно, вздыхает. День течёт дальше, по Цзян Чэну нельзя сказать, о чём он сейчас думает.       — К вам наложница Сун, глава Цзян, — доносится из-за двери к вечеру. Цзян Чэн удивлённо вскидывает бровь, бросает быстрый взгляд на Люй Мингли. Ни разу за годы, что она живёт тут, Сун Тинг не приходила к нему сама. Она входит с пряной улыбкой, низко кланяется и говорит с мягким укором:       — Мой господин слишком много работает. Эта недостойная наложница просит почтить праздник в его честь своим присутствием.       — Какой праздник? — хмурится Цзян Чэн. Вновь смотрит на Люй Мингли, но тот не знал ни о каком празднике на женской половине. Да и откуда ему?       — Мы с наложницей Дин устраиваем его в вашу честь, мой господин.       Цзян Чэн невольно касается цянькуня на поясе. Раздражённо выдыхает:       — Когда?       — Через три дня.       — Я приду. Можешь идти.       Вновь изящный поклон, и Сун Тинг уходит, но Люй Мингли успевает заметить торжествующую улыбку на, казалось бы, застывшем лице. Когда от тишины становится тяжело дышать, он сглатывает и осторожно говорит:       — На сегодня дел больше нет?       — Нет. Ты свободен.       Цзян Чэн нетерпеливо поднимается, вновь накрывает ладонью цянькунь и вдруг холодно улыбается. Бормочет тихо, но отчётливо:       — Хотите праздник? Будет вам праздник.       Люй Мингли провожает его взглядом, через несколько минут узнаёт, что глава Цзян покинул Пристань Лотоса. Чувство, что приближается что-то неотвратимое, способное перевернуть Пристань с ног на голову, свербит в ядре.                     Цзян Чэн впервые стучит и тихо зовёт Вэнь Цин, прежде чем войти. Непривычная робость дрожит внутри, он мог бы посмеяться над собой, да не выходит. Когда Вэнь Цин удивлённо позволяет войти, он не сразу заставляет себя сдвинуться с места. Сглатывает — в горле сухо. Улыбается, когда видит её вспыхнувший радостью взгляд. Подходит близко-близко и склоняется к губам.       — Соскучилась? — спрашивает тихо.       — А ты? — она никогда не отвечает прямо, не говорит первой о том, что чувствует к нему. Но ему и этого достаточно.       — Да, — отвечает просто. Ответа не ждёт — целует, притягивает к себе, а сердце грохочет оглушительно, так, что дышать сложно.       — Я не ждала тебя сегодня.       — А когда обычно ты меня ждёшь? — он тяжело дышит и ничего не может с этим поделать. Как и с робостью, ему несвойственной.       — Не знаю. — Вэнь Цин вдруг смущается. — Ты непредсказуем.       — Я хочу, — хрипло начинает он, и ладони ложатся на талию, — хочу видеть тебя чаще.       — А-Чэн?       Он не видит под маской, но чувствует — она хмурится. Руки ходят ходуном, нужно выдохнуть, чтобы развязать цянькунь и достать шкатулку. Цзян Чэн столько думал об этом моменте, представлял её реакцию, но сейчас в голове пусто, только сердце оглушительно грохочет. Он медленно открывает шкатулку и протягивает ей. Внимательно смотрит в глаза в прорезях маски.       — Что это? — Её голос тоже звучит сипло. Едва касаясь кончиками пальцев, Вэнь Цин гладит ровные ряды аметистов на диадеме. Достаёт её из шкатулки, и речной жемчуг подвесок тихо звенит, а серебряные цепочки спускаются вниз тонкими змеями. Диадема сделана парной к его заколке, Цзян Чэн специально сегодня выбрал её. Вэнь Цин угадывает сразу: поднимает глаза на его волосы.       — Это…       — Не отвечай сразу, — спешно перебивает он. — Я приду завтра. Или через день, через неделю — когда сможешь дать точный и честный ответ. Но, — он снова притягивает её к себе, забирает диадему и надевает на голову, — я хочу, чтобы ты знала — другой госпожи в Пристани Лотоса мне не нужно.       — Ты даже не знаешь моего имени, не знаешь, как я выгляжу. Не думаешь, что станут говорить, если ты приведёшь меня во дворец?       — Плевать, — обрывает он резко. Убирает руки, убедившись, что диадема держится крепко. Касается плеч. — Плевать. Я так хочу.       — Ты всегда делаешь то, что хочешь, да? — от её голоса его пробирает нервная дрожь. Цзян Чэн не может разобрать ни одной эмоции: безжизненный, он будто не человеку принадлежит — духу.       — Если ты не пожелаешь, мне будет достаточно того, что у нас есть сейчас.       Она вздрагивает всем телом. Смотрит пытливо, вскрывая душу, как когда-то вскрыла ему грудь. Цзян Чэн ждёт ответа и не замечает даже, как перестал дышать. Признается. Обязательно признается, что с самого начала понял — это она. Что искал всё это время, едва узнал, что жива. Что принимал десятки девушек за неё в любом городе, в котором оказывался. Когда прошла по улице родного Юньмэня, не поверил глазам. Проследил до самого цветочного дома, решил — показалось. Смеялся над собой и собственной одержимостью. А потом не выдержал — пришёл и расспросил. Только увидел гордый подбородок, губы, о которых грезил когда-то в молодости, услышал голос, низкий и резкий для благородной женщины, внутри с грохотом осыпалось отчаяние, взамен пришло счастье. Такое сильное, что стало страшно. А потом была её игра на пипе. Глупо. Вэй Усянь ещё в Безночном городе заметил, как его покорила игра не самой лучшей и искусной исполнительницы. Тогда не было ещё войны, но она уже стояла на пороге их дома. Не было смертей и потерь, не было ничего, кроме её взгляда, что скользил сквозь него.       Он нашёл её и не желал теперь отпускать. Но был готов хранить её тайну, пока сама не захочет открыться.       И вот теперь стоит, смущённый, словно снова семнадцать, и не может подобрать слова. Увидел бы кто сейчас главу великого Ордена Юньмэн Цзян…       — Я… Мне надо подумать.       От облегчения он едва стоит на ногах. Кивает, отпускает её и садится на подушки. Спрашивает небрежно, будто не было между ними никаких его слов:       — Может, накормишь меня уже?       — Тебя в Пристани Лотоса не кормят? — Её облегчение слишком отчётливо звучит в интонации. Цзян Чэн невольно улыбается, радуется, что не стал давить. У них есть время, она привыкнет к мысли, что станет его госпожой.       — Здесь хорошо готовят, — замечает он и откладывает меч в сторону.       — Здесь готовлю я, — усмехается Вэнь Цин.       — Именно это я и имел в виду. — Он возвращает насмешку. Когда стол накрыт, и она садится рядом, Цзян Чэн говорит, кривя губы: — Ты должна знать: у меня есть две наложницы.       — Я знаю, — отвечает она ровно.       — Вот как? И давно?       С одной стороны приятно, что не пришлось её огорчать. С другой, царапает понимание: знала, но не сказала ни слова. Потому что всё равно?       — Давно. — Вэнь Цин накладывает ему еду, выбирает самые аппетитные кусочки. Наливает вино и только тогда продолжает: — Это твоя жизнь, глава Цзян. Признаться, я удивлена, почему ты до сих пор не женился на одной из них.       — Может, потому что ждал тебя? — Встряхнуть бы её сейчас хорошенько. Выбить признание, что нужен ей. Но он не двигается с места.       — У тебя странный вкус, — говорит она насмешливо.       — Не думаю. — Он отвечает схожей улыбкой.       На её голове диадема в цветах клана Цзян смотрится превосходно. Цзян Чэн представляет, как оденет её в пурпур, как она будет входить с ним в главный зал, высоко подняв голову. Снова высоко. И никто не посмеет и слова сказать о его выборе. Пусть Вэнь, пусть. Плевать. Сердце бьётся быстрее и громче, когда он тянется к ней и переплетает пальцы. Цзыдянь нагревается — чувствует настроение хозяина.       — Ты не поел, — шепчет она в его губы.       — Потом, — отвечает он и неторопливо развязывает пояс её ханьфу.       — Не думаешь, что если мы будем жить вместе, я перестану быть тебе интересной? — она говорит с придыханием, прикрывает глаза, когда его губы оставляют медленные поцелуи на шее.       — Не станешь. Никогда. — Его зубы легко прикусывают мочку уха, ладони гладят по спине, тянут ткань вниз, к пояснице. — Никогда, моя целительница.       Она упирается ладонями в его плечи, избавляет от одежды так же неторопливо. Дыхание сбивается, звучит музыкой над его ухом. Подхватив под ягодицы, Цзян Чэн поднимается, несёт её в спальню, плавно опускает на кровать. Гасит светильники — уже так привычно. Она горит под ним, целует ключицы, лижет их языком, шепчет сбито:       — Настанет день, и ты пожалеешь, что предложил мне это.       — Боишься? — Цзян Чэн жадно облизывает сосок, плотно прихватывает его губами. Прижимается членом к горячему бедру. — Боишься, что наскучишь? Это единственное, что тебя пугает?       — Боюсь… — она захлёбывается фразой, когда он входит. Шумно глотает воздух, продолжая в такт его движениям: — Боюсь, что разочарую тебя, когда узнаешь лучше.       — Мы вернулись к тому, с чего начали. — Он выпрямляется на руках, плавно скользит в ней, не ускоряется, хотя отлично знает, как сильно ей это необходимо. — Тогда ты сказала… при первой встрече… что боишься разочаровать…       Его дыхание тоже давно сбито. Оно грохочет, рвётся из груди рваными выдохами. Тускло мерцают в лунном свете камни диадемы. Цзян Чэн обхватывает затылок Вэнь Цин, тянет завязки маски, мажет пальцами по лицу, когда снимает её.       — А я сказал, — он срывается на стон, запрокидывает голову, когда она крепко обвивает ногами, — сказал… боги… что этого не будет…       Разговоры заканчиваются. Остаются только всхлипы и стоны, влажные тела и непрерывное движение в такт. Медленный ритм становится невыносимым. Цзян Чэн вжимает её в кровать, закрывает глаза, прижимается к щеке щекой и позволяет энергии янь наполнить Вэнь Цин. Она сладко-сладко стонет, открывается навстречу, делиться своей инь, скрещивает ноги за его спиной. Цзян Чэну мало. Понимает — всегда будет мало. Тело горит, ядро полыхает золотом под плотно сомкнутыми веками. Звенят подвески в диадеме, когда он тянет Вэнь Цинь на себя, обнимает крепко, как только может, и бёдра с хлопками соединяются часто, очень часто. Перед глазами рассыпаются искры. Цзян Чэн непрерывно стонет: давно перестал себя контролировать. И Вэнь Цин вторит ему, царапает плечи, молит непрерывно:       — Ещё… ещё… ещё…       Простыни сбиваются в ногах, подушки съехали на пол, в душном ночном воздухе не найти и капли прохладного ветра, что обычно задувает от озёр. Цзян Чэн накрывает ладонью грудь, мнёт, впивается зубами в плечо, не сильно, но ощутимо. Вэнь Цин вскрикивает, выгибается, сжимает изнутри так сильно, что он мычит, сыплет проклятья сквозь сомкнутые зубы. И утыкается в её лоб, часто и крупно дрожа.       За окном постепенно разгорается рассвет. Вэнь Цин спит, закинув на него ногу и обвив рукой. В розовом свете первых лучей солнца Цзян Чэн смотрит на её открытое лицо и улыбается. Ведёт по нему кончиками пальцев, от висков по скулам, по разлёту бровей. Спускается к губам. Хочет поцеловать, но боится разбудить. Осторожно садится. Укрывает Вэнь Цин, одевается и бесшумно уходит. Как только тихо закрывается дверь, Вэнь Цин открывает глаза и горько выдыхает.                     Люй Мингли следит за Цзян Чэном с утра. Тот непривычно молчалив и погружён в себя. Хочется спросить, удалось ли отдать драгоценность, но этого спрашивать никак нельзя. Вместо этого он тщательно собирает по крупицам подробности будущего праздника, который, судя по суете на женской половине, обещает стать настоящим событием. К обеду волнение становится невыносимым. Люй Мингли не может найти ему причин, ведь Цзян Чэн спокоен. Некстати всплывают слова целительницы о том, что уйдёт, когда наступит время. Вдруг оно наступило? Волнение рассыпается в затылке ворохом колючих мурашек. Люй Мингли срывается в город, даже не спросив разрешения Цзян Чэна.       В «Ветке цветущей сливы» снова тихо и немноголюдно. Люй Мингли думает даже, что неплохо бы заглянуть сюда вечером. На этот раз госпожа Мин приходит не сразу, заставляет ждать, будто нарочно. Но улыбается так же приветливо и выучено.       — Что на этот раз хочет узнать господин заклинатель?       — Хочу узнать о вашей целительнице. Я могу с ней поговорить?       Ему необходимо узнать, что именно подарил Цзян Чэн. Необходимо подготовиться к буре, потому что она уже нависла над головой, и чёрные тучи подсвечены вспышками молний.       — Боюсь, что огорчу господина заклинателя, но целительница ушла. Сегодня на рассвете. И я не стала её задерживать.       — Ушла? — Губы Люй Мингли холодеют. Сердце падает в желудок. Не попрощавшись, он хватает меч и взлетает прямо с внутреннего двора «Ветки цветущей сливы». Она ушла, и ему нет никакого дела до этого. Может, это был прощальный подарок от Цзян Чэна. Скорее всего он знает, поэтому так спокоен, но что, если нет? Она не зря сказала, что не поставит в известность. Придумала план с самого начала, знала, что придётся уйти.       У ворот Пристани Лотоса он спешивается и, тяжело дыша, бежит на поиски Цзян Чэна. Находит того на тренировочном поле, где два десятка адептов пытаются встать на мечи. Он ходит между ними, недовольно рычит, указывает на ошибки и ждёт, когда адепт поймёт, что именно от него требуется.       — Глава Цзян, — зовёт Люй Мингли и внутренне замирает. Лезет не в своё дело, но не может остаться в стороне. Просто не может — слишком предан своему господину.       — Что случилось? — Цзян Чэн стремительно подходит, полы ханьфу хлещут по ногам в высоких сапогах.       — Простите. — Люй Мингли низко кланяется. Выпрямляется, дрожа, смотрит в глаза. Язык прилипает к нёбу под требовательным, нетерпеливым взглядом. — Это не моё дело, и вы вольны наказать меня, как будет угодно. С радостью приму любую кару, даже смерть.       Цзян Чэн издаёт раздражённое рычание, Цзыдянь, сверкнув, спускается к земле, ластится к его ноге. Адепты заинтересованно смотрят с другой стороны поля.       — Это касается целительницы из цветочного дома, — упавшим голосом говорит Люй Мингли. Под полыхнувшим яростью взглядом быстро продолжает: — Она ушла, глава Цзян. Кажется, навсегда.       — Откуда тебе это известно? — Цзян Чэн сводит брови вместе. Цзыдянь рассыпает искры и опасно трещит, а Люй Мингли понимает, что гроза разразится сейчас прямо над его головой.       — Я только что был там, — шепчет он. Голос совсем перестал слушаться. — Говорил с госпожой Мин.       Он ждёт, невольно втягивает голову в плечи, но, вместо закономерного вопроса «Какого гуя ты там забыл?!» Цзян Чэн вдруг извлекает меч из ножен, встаёт на него и стремительно взмывает в небо. Люй Мингли — следом, ведь это он привёз эту весть, а значит, должен принять любые последствия. Он летит немного позади Цзян Чэна, с опаской смотрит на напряжённую спину. От страха внутри всё трясётся. Странное дело — за плечами столько ночных охот и сражений, но именно молчаливый гнев Цзян Чэна пугает больше всего. Они спускаются посреди двора цветочного дома. Госпожа Мин уже ждёт — явно поняла, что Люй Мингли сорвался с места не просто так.       — Госпожа Мин, — холодно кивает Цзян Чэн.       — Глава Ордена Цзян, — кланяется она. — Чем эта недостойная обязана…       — Где она?       — Глава Цзян… — Госпожа Мин бледнеет. От ярости на висках Цзян Чэна отчётливо проступают вены.       — Где. Она. — Режет он, и все вокруг вздрагивают от ледяной интонации.       — Глава Цзян, она…       Он не собирается дослушивать. Срывается с места, спешит к павильону, и Люй Мингли бежит следом, знаком показав не ходить за ними. Цзян Чэн опережает на несколько шагов, но Люй Мингли при всём желании не хотел бы обгонять. А желания нет. Хочется оказаться как можно дальше отсюда, но он — один из тех немногих людей, кто умеет порой останавливать главу от опрометчивых поступков. Что-то подсказывает, что этот может стать одним из них.       Люй Мингли выжидает несколько минут. Ноги слушаются с трудом, когда он входит в павильон. Там пусто. Цзян Чэна он находит в комнате, где целительница готовила свои снадобья. Там и сейчас висят пучки трав, а подписанные баночки и кувшины стоят ровными рядами. Цзян Чэн сидит за стулом, на котором сидела она, и тяжело смотрит на стол. Люй Мингли застывает, рот открывается сам собой. Там, на грубой, испещрённой порезами от ножа и выемками от ступки поверхности лежит, переливаясь всеми гранями, диадема. Схожую Цзян Фэнмянь подарил когда-то госпоже Юй.       — Прикажете… прикажете догнать её? Я немедленно распоряжусь начать розыск…       — Нет. — Пальцы Цзян Чэна сжимаются в кулак рядом с диадемой. Он словно хочет смять её, но не может. Резко встаёт, разворачивается и выходит, пригнув голову над низкой притолокой. Взлететь здесь сложно — густые деревья, поэтому Люй Мингли успевает засунуть диадему в цунькунь, прежде чем бежать на ним.       Но Цзян Чэн уже высоко в небе, и, пока Люй Мингли взлетает, успевает улететь достаточно далеко. За ним не угнаться, поэтому Люй Мингли просто пытается не потерять из виду. И, когда Цзян Чэн начинает снижаться, постепенно замедляется. Надо дать ему время выплеснуть гнев. Главное, чтобы поблизости не оказалось никого — в этом и заключается главная задача Люй Мингли. Когда он спускается, воздух гудит от яростных взмахов Цзыдяня. Лес, хвала богам, пуст, поэтому Люй Мингли благоразумно пережидает, пока Цзян Чэн не успокоится. Задумавшись, не сразу понимает, что давно стало тихо.       Бесшумно ступает между деревьев, выходит на обожжённую поляну — раньше тут росли деревья, сейчас лежат на земле, обугленные. Одного Цзыдяня оказалось мало, и Цзян Чэн использовал взрывные печати. Он идёт дальше под тяжёлый стук сердца. Кажется, тот разносится на многие ли вокруг. Странные звуки доносятся до слуха. Люй Мингли сглатывает, делает ещё несколько шагов, выглядывает из-за ствола и распахивает глаза.       Цзян Чэн стоит на берегу ручья, его профиль кажется высеченным из камня, если бы не одно «но» — подбородок неустанно дрожит. Вскоре дрожь переходит на плечи, и вот Цзян Чэн подносит тыльную сторону ладони ко рту и издаёт новый жуткий звук. Всхлип. Судорожно выдыхает, снова и снова, и из глаз резко начинают течь слёзы. Катятся крупными каплями, падают на ханьфу. Цзян Чэн жмурится, подгибаются колени, он падает на траву, низко опускает голову и горько плачет.       Люй Мингли пятится, как только достигает безопасного места, начинает бежать. Взлетает и мчится в Пристань Лотоса так быстро, что ветер свистит в ушах. Цзян Чэн может простить ему многое, но не то, что застал в минуту величайшей слабости, которую вызвала женщина.