Пурпур и лёд

                    Раздражение, вызванное разговором со старейшинами, не стихает до вечера. Цзян Чэн тщетно пытается взять себя в руки, успокоиться и найти резон в их словах. Меряет пристань шагами, ищет, к чему прицепиться, чтобы выплеснуть гнев, но, чувствуя его настроение, никто не осмеливается причаливать или приближаться. Согласился. Скрипнул зубами, но согласился, что отсутствие наследника плохо сказывается на его репутации, учитывая, сколько лет в Пристани Лотоса живут наложницы. Сам Цзян Чэн никогда не задавался подобными вопросами, подозревая, что, займись он этим вплотную, за решением проблемы дело бы не стало. А что говорят в заклинательском мире — плевать. Пусть хоть всего обсосут и залезут в постель.       Но раз согласился, придётся заглянуть в женское крыло: был настолько зол после разговора, что даже сказал слуге предупредить, что вечером придёт к Дин Сян. Она вошла в клан Цзян первой, но на самом деле Цзян Чэну глубоко плевать на очерёдность. Он и не помнит таких мелочей. Обе девушки за прошедшие годы так и остались безликими и практически бессловесными. Одинаковые до улыбки, наклона головы и тембра голоса. Пресные, как рыба, что подают в Гусу Лань.       Цзян Чэн тяжело вздыхает, глядя на опускающееся в озеро солнце. Девушки, что волею случая связали с ним свои судьбы, похожи на трепетных бабочек. А ему по душе вольная стрекоза. Хищная и стремительная. С острыми зубами. Он усмехается, низко опускает голову, смотрит в коричневую воду. На самой поверхности греются в последних лучах мальки. Долг поднимает голову оттуда, откуда не ждали…       На женской половине шумно: переполошённые приходом главы клана, служанки разбегаются испуганными птицами, когда он проходит мимо, не глядя по сторонам. Двери в покои Дин Сян бесшумно распахиваются.       — Мой господин.       Она встаёт с подушек, низко кланяется, прячет счастливую улыбку за длинными рукавами ханьфу. Даже краснеет так, как положено краснеть. Щека Цзян Чэна дёргается. Он сухо кивает, пересекает комнату, садится и нетерпеливо постукивает Цзыдянем по колену.       — Эта наложница безмерно счастлива видеть своего господина.       Начинается. Цзян Чэн сдерживается, чтобы не закатить глаза. Смотрит на уставленный едой стол, пытается вспомнить, что надо говорить в ответ. Но в голове пусто. Проходится взглядом по стенам.       — Новая картина. Красивая.       — Это восход над Юньмэнем. Эта наложница нарисовала её год назад. Если моему господину нравится, я прикажу отнести в ваши покои.       — Не стоит.       В покоях Цзян Чэна нет места картинам. Лишь две расписные ширмы, и те без особого изыска — обычные лотосы.       Дин Сян говорит тихо, мягко, боится лишний раз заглянуть в глаза. Осторожно рассказывает о новых тканях, которые прислали накануне. Благодарит за украшения, что принесли на какой-то праздник — гуй разберёт, на какой. Этим всегда занимается старший евнух — покупает безделушки, чтобы женщины не чувствовали себя обделёнными вниманием. Цзян Чэна с самого начала бесила необходимость завести целый штат прислуги, чтобы следила за двумя девушками. Он помнит, у матушки и Цзян Яньли были слуги, но кто бы вникал в их иерархию? Тогда было слишком много других забот: как победить в бою на деревянных мечах Вей Усяня, не попасться на глаза старику из дальнего озера, преуспеть в элементарных заклинаниях, усмирить поток ци… Сейчас Цзян Чэн ощущает себя стариком, на котором лежит груз ответственности, что давит к земле, не давая взлететь.       — Мне жаль, что не удаётся уделять тебе больше времени, — говорит он, продравшись сквозь свои мысли. Дин Сян замолкает на полуслове — видимо, что-то говорила. Моргает удивлённо, слабо краснеет — на этот раз искренне. Она хорошенькая, другую бы не предложили. Округлое лицо, изогнутые брови, длинные каштановые волосы уложены в сложную причёску. Цзян Чэну нет причин относиться к ней плохо, нет причин ненавидеть. Но ненависти и нет — в душе пусто. Дин Сян кукла, но даже кукол порой любишь больше.       — Мой господин — глава Великого Ордена Цзян. Эта наложница понимает и не смеет роптать.       Она низко склоняет голову, тихо звенят золотые подвески на шпильках.       Лучше покончить с неприятным делом как можно скорее. Цзян Чэн взмахом руки отсылает служанок, и те, еле слышно хихикая, спешат их оставить. Кажется, он опять нарушил какое-то правило, предписывающее два часа вести ненужные беседы, прежде чем лечь в постель.       Они остаются вдвоём. Мерно плещется вода о балки, солнце окончательно село, только-только зажгли фонари. Цзян Чэн вдруг думает, что за шесть лет, что Дин Сян живёт здесь, они толком ничего друг о друге не узнали. Должно быть, он до сих пор для неё тот же чужак, что и она для него — чужая.       — Хотите, я налью вам вина? — спрашивает она, становясь смелее без лишних глаз и ушей. Вино его любимое, терпкое, с лёгкой косточковой горчинкой. На столе — любимые блюда. Возможно, не так уж плохо она его знает.       — У вас усталый вид, — замечает, когда он отставляет пиалу в сторону. — Может, я смогу отвлечь вас от плохих мыслей?       Не дождавшись ответа, Дин Сян берёт в руки пипу и начинает играть. Каждый звук — произведение искусства, изгиб кистей и пальцев достоин того, чтобы его запечатлел художник. Скромная улыбка на слегка припорошенном рисовой пудрой лице. Цзян Чэн скрывает зевок в новой пиале, но слушает — всё же она играет для него.       Возможно, будь живы родители, девушка, подобная Дин Сян, стала бы его женой. И он, как послушный сын и будущий глава клана, воспитанный в лучших традициях и получивший достойное образование, искренне восхищался бы её красотой. Только в груди у него дыра, душа дотла выгорела, и убивать он умеет лучше, чем любить. Потому и тянуться может лишь к подобному, не боясь, что уничтожит. Нельзя умертвить то, что уже мертво.       Звенит последним аккордом струна. Дин Сян накрывает её ладонью, открыто любуется Цзян Чэном, не скрывая восхищения.       — Вы подобны лучу солнца на закате, мой господин. Так же прекрасны.       — Тебе не кажется, что это должен был сказать я? — невольно улыбается он. Но, вместо язвительного ответа, получает смущённое:       — Простите. Эта наложница сказала глупость.       Наивно считать, что она может соответствовать его требованиям, когда он сам никогда не делал шагов навстречу. А сейчас и подавно не собирается. Она робеет перед ним, каждый раз восходит на ложе как в первый. Что-то схожее со стыдом царапается в груди.       — Иди ложись, — мягче, чем обычно, говорит он, наливая новую пиалу. Знает — когда придёт, она будет лежать, вытянувшись на кровати, смотреть в потолок и покорно принимать его ласки. Они даже толком не раздеваются никогда — сперва Цзян Чэн щадил её скромность, после решил, что так даже проще — можно быстрее уйти.       Ничего не меняется, когда он ложится рядом. Но, когда ведёт вдоль края тонкого ханьфу кончиками пальцев, Дин Сян вдруг выдыхает, прикрывает глаза. Цзян Чэн приподнимает бровь, на пробу касается губами шеи, и новый выдох отчётливо звучит над ухом. Его поцелуи всегда недолгие, почти нежные. И двигается он в ней также — боясь сломать напором. Дин Сян сегодня ведёт себя иначе. Трётся коленом о его бедро, мычит сквозь плотно сжатые губы, краснеет ярче, чем всегда. Это странным образом распаляет, словно игрушка вдруг начинает оживать на глазах. Цзян Чэн разводит края ханьфу, целует грудь, волнообразно двигая бёдрами, дышит чаще. Берёт за руку, шепчет на ухо:       — Дин Сян, хватит… сдерживать себя…       Целует приоткрывшиеся губы, и, когда она начинает отвечать, гладить плечи и слабо подаваться навстречу, ускоряется. Дин Сян тихо-тихо стонет, дрожит под ним, впервые на его памяти настолько влажная и податливая. Он изливается в неё, но не спешит сразу покидать тело. Коротко целует в лоб, в виски, в губы, и лишь тогда ложится на спину.       — Вам понравилось? — спрашивает она робко.       — Да. — Он не собирается отрицать очевидное.       — Значит, теперь я всегда буду такой, — в голосе звучит улыбка. Цзян Чэн хмурится, поворачивает к ней голову.       — Какой «такой»?       — Та женщина… из… она ведёт себя так же, да? Моему господину достаточно попросить, и я стану для него другой.       Цзян Чэн резко садится, недоверчиво смотрит на неё. И сюда уже дошли слухи… Если об этом знают даже на закрытой женской половине, неужели и старейшины вдруг зашевелились именно из-за…       — Ты притворялась? — резко спрашивает он. Дин Сян запахивает ханьфу, мотает головой.       — Нет, мой господин! Клянусь, всё было правдой!       — Не лги! — Его ладонь туго обхватывает запястье. Встряхнув, Цзян Чэн склоняется к её лицу, низко тянет: — Больше всего на свете я ненавижу тех, кто мне лжёт.       — Я… мой господин! — Губы Дин Сян кривятся, из глаз катятся слёзы. Может, и не притворялась, но кто-то же надоумил!       Цзян Чэн вскакивает с постели, запахивая нижний ханьфу, подбирает верхний, набрасывает на плечи. Не прислушиваясь к приглушённым рыданиям, выходит из спальни и толкает двери. Служанки моментально подскакивают, но он даже не удостаивает их вниманием. Проносится искрящейся молнией через дворец и замирает только на веранде в своих покоях.       О каком доверии может идти речь, когда даже в сердце Пристани Лотоса плетут интриги?! Пытаются протолкнуть угодных поближе к власти, обставить, направить, вложить чужие мысли в его голову… Цзян Чэн наивно полагал, что здесь обладает всей полнотой свободы. Что интриги — удел Башни Кои. В его управление Юньмэн Цзян никто не смеет вмешаться, тогда какого гуля они полезли в его постель?!       Лиловые искры срываются с Цзыдяня и с шипением растворяются в воде. Холодная улыбка играет на губах Цзян Чэна. Он резко разворачивается, проходит в свой кабинет и зажигает огонь. Растирает тушь, раскладывает перед собой лист и начинает рисовать тонкой кистью, попутно делая заметки в углу рисунка. Завершает к рассвету, складывает рисунок в конверт и оставляет на столе с запиской секретарю. Довольный собой, раздевается и ложится спать.                     — Госпожа, просыпайтесь! Госпожа, у вас получилось!       Взволнованный голос старой Лонг настойчиво звучит над головой. Дин Сян с трудом разлепляет веки — ресницы слиплись солёной коркой.       — Так нельзя, госпожа, всё лицо покраснело! Сейчас я приложу к нему холодный компресс. Поднимайтесь.       После того, как разгневанный Цзян Чэн ушёл от неё ночью, Дин Сян долго не могла успокоиться. Не позволила войти служанкам, так и лежала, сжавшись под одеялом на разворошенной, пропахшей Цзян Чэном постели. А ведь ей так хотелось ему угодить!       Она попала в клан Цзян в шестнадцать, и тогда сама мысль о том, чтобы стать наложницей главы Ордена восхищала и одновременно пугала до колик в животе. Он был далёк от стандартов красоты — слишком резкие черты лица, взгляд острее клинка и улыбка, больше похожая на оскал. За Цзян Чэном тянулся кровавый шлейф убитых Вэней, о вспыльчивом нраве ходили легенды. И тот факт, что к двадцати девяти годам он до сих пор не обзавёлся женой, говорил о многом. Узнав, что отец, глава небольшого, но богатого клана Дин, решил отдать её ему, Дин Сян пришла в ужас. Не одну ночь провела в слезах, хороня себя и представляя жизнь с чудовищем.       Реальность во многом оправдала ожидания: характер у Цзян Чэна оказался тяжёлый. Как ни пыталась, Дин Сян не могла его понять. Но послушно играла роль покорной женщины рядом с сильным мужчиной, надеясь, что со временем сможет смягчить его нрав. Впервые вблизи увидела его, когда прибыла с отцом в Пристань Лотоса. Лишь взглянула украдкой, а сердце забилось. Он оказался красив. Высокий, статный и могущественный. Дин Сян всю жизнь считала отца самым сильным, а теперь поняла, чем глава Великого Ордена отличается от главы простого клана.       Незнакомая доселе гордость затрепетала в груди: она станет его наложницей! Будет рядом с таким заклинателем. С героем Аннигиляции Солнца, с тем, кто практически в одиночку восстановил могущество Ордена Цзян!       Цзян Чэн не был с ней груб, но и нежен — тоже. Он принимал как должное её безупречные манеры, его комплименты были сухими, словно прошлогодняя листва, а губы — жесткими и твёрдыми. И всё же она принадлежала ему, этого стало достаточно. Никогда прежде Дин Сян не жила в таких огромных покоях. Никогда не видела столько заклинателей вместе. И наблюдать за тем, как Цзян Чэн порой удостаивает своим присутствием адептов на тренировке, могла часами.       Она знала — наступит день, и Цзян Чэн увидит её. Оценит. Когда подарит наследника — сделает своей женой. Покорно ждала, радовалась каждому редкому визиту, счастливо улыбалась, глядя на него, порой засыпающего рядом. А потом в Пристани Лотоса появилась Сун Тинг.       Со схожей судьбой и схожими амбициями. Дерзкая за внешним спокойствием, язвительная, но тщательно скрывающая свой характер. Первая же их встреча, полная витиеватых пожеланий счастья закончилась тем, что Дин Сян вновь плакала в одиночестве своей спальни, в то время как Цзян Чэн провёл ночь с новой наложницей. Однако страхам Дин Сян не суждено было сбыться — Сун Тинг так же не смогла занять место подле господина.       Наложниц нельзя было назвать подругами, но они стали сообщницами по общему несчастью. Ревниво ловили каждую кроху внимания от Цзян Чэна, хвастались украшениями, что присылали от его имени и обе искали его взгляд, когда проходил мимо.       Дин Сян почти свыклась со своей судьбой. Ежедневно воскуряла благовония в честь богини плодородия и молила о сыне, зная, что Сун Тинг занята тем же. Жизнь была размеренной, даже не в чем упрекнуть судьбу, ведь многие наложницы жили гораздо хуже. Но недавно поползли тревожные слухи, от которых стало горько: глава Цзян оказывает внимание какой-то цветочной девушке. Не явное, конечно, но евнухи несколько раз видели, как он посещает цветочный дом, а после, расспросив служанок, узнали, что ходит он всегда лишь к одной. Для Дин Сян это оказалось ударом под дых. Сун Тинг бушевала, расхаживая по беседке и не пытаясь скрыть свою злость.       — Чем мы хуже какой-то инцзи? У нас есть всё: внешность, манеры, благородное происхождение. Что она даёт ему, чего не можем дать мы?       — Я не думаю, что эта девушка инцзи. Наверное, она нюй-куй, а значит, может развлечь господина беседой… — робко предположила Дин Сян.       — Не будь дурой! Он явно не поговорить туда ходит! — Сун Тинг задумчиво постучала пальцем по губам. — Надо расспросить евнухов, они должны узнать, что и как делает та девица. А ещё — написать отцам. Господин уделяет нам слишком мало внимания.       — Они не будут говорить с ним о подобном! — Дин Сян распахнула глаза. Сама мысль о том, чтобы жаловаться на невнимание и холодность Цзян Чэна отцу наполнила ужасом. Но, когда собрался совет старейшин, а после Цзян Чэн появился на пороге, Дин Сян не могла не согласиться, что идея Сун Тинг оказалась внезапно здравой. Когда они, краснея и хихикая, смотрели на весенние картинки, что евнух принёс из города, всё казалось игрой. Но в постели… Да, Дин Сян не могла не признать — Цзян Чэн остался доволен. А ещё — ей очень понравилось отдаваться ему без привычной сдержанности. Но потом всё пошло не так, а теперь…       — Госпожа, вы смогли найти дорожку к сердцу главы Цзян! — Старая Лонг так и лучится от довольства, причёсывая длинные, роскошные волосы Дин Сян. Склоняется к уху, шепчет: — Глава Цзян сделал заказ ювелиру. Говорят, он сам рисовал эскиз всю ночь. Это для вас, моя госпожа. Вот увидите, ещё немного, и вы станете его женой!       Дин Сян краснеет. Сердце колотится в груди, дыхание перехватывает от счастья. Если Цзян Чэн действительно заказал украшение для неё, это может значить… Радость проходит быстро: теперь он придёт к Сун Тинг. Кто знает, как она воспользуется полученными знаниями?       На следующее утро они встречаются в беседке. Пока накрывают чай, обе молчат, смотрят на лотосы и узкие лодки рыбаков. День начался недавно, но громкий голос Цзян Чэна уже звучит со двора, перекрывает звон мечей.       — Мы сделаем так, что он больше не будет смотреть на ту девку, — тянет Сун Тинг и делает глоток зелёного чая. — Сегодня ночью ему понравилось быть со мной. Я видела. Он даже хотел остаться до утра, но потом вспомнил о каких-то делах и ушёл.       Дин Сян молчит. Думает: слухов о новых заказах ювелиру не было, Сун Тинг не может этого не знать. И не может не понимать, что это значит. Впервые закрадывается мысль, что заказ не для неё. Не для них обеих, а для той, другой. Желчь подступает к горлу.       — Интересно, как она выглядит, — задумчиво говорит Сун Тинг. Дин Сян не хочет этого знать. Достаточно простого факта, что господину они не нужны. — Ходят слухи, она носит маску, и всё её лицо покрыто ожогами.       — Правда? — невольно удивляется Дин Сян.       — Выходит, не красотой его держит. Надо бы разузнать побольше…       Сун Тинг полна решимости докопаться до правды, а Дин Сян вдруг становится страшно. Страшно, что эта женщина придёт в Пристань Лотоса, и они окончательно потеряют своего господина.                     Дел навалилось отовсюду. Просьбы разобраться с неупокоенными духами, обнаглевшие речные гули, что потопили не одну лодку, жара в одном конце Юньмэня, потоп в другом… Цзян Чэн порой жалеет, что не может разорваться на сотню кусочков и быть везде одновременно. Ночами отвечает на письма, утра посвящены тренировкам с новыми адептами, а дни и вечера заполнены полётами по провинции. Он устал, зол и почти не спит.       — Глава Цзян, вы уверены, что не хотите отдохнуть? — осторожно спрашивает Люй Мингли на исходе второй недели.       Цзян Чэн отмахивается от него, продолжает читать письмо из Гусу Лань. Хмурит брови, постоянно кусает губы, тарабанит пальцами по столу. Люй Мингли, в отличие от наложниц, почти точно знает, для кого сделан заказ. Не знает лишь, что именно приказал изготовить Цзян Чэн. Загадочная целительница интересует сильнее, но больше он не рискует к ней прийти. Слово она сдержала, о его приходе не рассказала. Но если исчезнет, не сказав ни слова, какова будет реакция Цзян Чэна?.. Письмо опускается на стол. Цзян Чэн сжимает переносицу, жмурит глаза, тяжело вздыхает. И решительно встаёт.       — Ты прав, надо отдохнуть. Уже иероглифы перед глазами скачут.       Он выходит, по пути берёт меч, и поначалу Люй Мингли шагает следом. Но, когда Цзян Чэн взлетает со двора в розовеющее небо, остаётся. Думает, что стоит всё же навестить целительницу, попытаться осторожно узнать, когда она хочет уйти. И отговорить, если понадобится.                     Вэнь Цин не думала, что будет скучать. Не скучает вовсе, поначалу уж точно. Визиты Цзян Чэна внезапны. То редки, то часты. И без него ей гораздо легче дышать. Но вскоре слух против воли начинает ждать его шаги, различать его голос в ночи, полной смеха и песен. Глаза ищут его фигуру в толпе, стоит выйти за ворота дома. Вэнь Цин не скучает. Чувство странное, сродни тоске, но по чему тут тосковать? По ехидным лёгким разговорам, или по влажным ищущим губам? По слабости, что разливается под коленями, когда он проводит кончиками пальцев по шее? Нет, Вэнь Цин не скучает, но понимает, что увидеть Цзян Чэна становится необходимостью. Мысленно она постоянно разговаривает с ним. Рассказывает, что сделала, вспоминает какую-нибудь историю из тех, какими нюй-куй развлекают гостей. Слабость злит. Зависимость от Цзян Чэна постепенно сводит с ума. Осталась неделя, и можно уходить. Вэнь Цин пытается гордиться собой, тем, что выждала весь срок и вытерпела ласки Цзян Чэна.       Но к чему пытаться себя обмануть? Она не терпела. Ни минуты, что провела рядом. Они слишком схожи, чтобы эта схожесть позволила наслаждаться друг другом. И пусть в другой жизни у них не было бы ничего, жизнь у Вэнь Цин одна, и проживает она её именно сейчас.       Ему всё же удаётся застать врасплох. Он появляется в вечерних сумерках, когда небо раскрашено полосами во все оттенки розового и лилового. Ставит меч у изголовья кровати, когда она выходит из купальни в длинной простыне. Вздрагивает всем телом, быстро отворачивается. Сердце заполошно стучит: то ли от радости встречи, то ли от страха, что он вот-вот её раскроет.       — Я не смотрю. — В его голосе отчётливо звучит улыбка. Она слышит, как он раздевается, как ложится и тяжело вздыхает, но не может заставить себя пошевелиться. Потому что хочется наброситься с упрёками: почему так долго не приходил? Хочется колотить по плечу кулаком, злиться, проклинать. Потому что она не имеет на это права — он не давал никаких обещаний и не брал в ответ.       — Иди ко мне, — просит Цзян Чэн тихо. — Я погашу свет.       — Боюсь, сегодня я не смогу доставить тебе удовольствие. — Вэнь Цин отвечает сухо, голос даже не дрожит.       — Почему? — Она может в подробностях представить, как он привстаёт на локте и хмурит тонкие брови. Она слишком многое о нём теперь может представить.       — У меня лунные дни.       — Вот как. — Он откидывается обратно — Вэнь Цин слышит, как сминается шёлк подушки. — Я не брезгливый, иди сюда. Просто полежи рядом.       Он гасит свет, и только тогда Вэнь Цин подходит, замечая, что в спальне ещё слишком светло. Но отступать поздно. Она забирается на кровать, ему под бок, и кладёт щёку на плечо. Потереться бы об него голодной до ласки кошкой. У него тяжело стучит сердце, а рука горячая-горячая, блуждает по её плечу.       — Почему ты никогда не спрашивал, как меня зовут? — говорит Вэнь Цин тихо.       — Мне это неважно, — ровно отвечает он. Не задумывается даже — наверняка ждал этого вопроса.       — Совсем неважно? — Вэнь Цин гладит его живот. Цзян Чэн разделся до штанов, одна нога согнута в колене.       — Нет. — Он берёт её руку, подносит к губам. Признаётся тихо: — Я скучал. Хотел вырваться раньше, но гуевых дел навалилось по горло.       У Вэнь Цин сжимается горло. Резко, стремительно, раз — и не можешь сделать вдох. Кто я для тебя? Кто-кто-кто — выбивает сердце. Надо уходить, пока терять не так больно. После если отрывать, то только с куском плоти.