Пурпур и лёд

                    Цзян Чэн чувствует себя дураком. Полнейшим, потому что каждый раз, когда Вэнь Цин замирает, прислушиваясь к своему телу, он застывает вместе с ней. Почти с ума сошёл, пытаясь предугадать, что она может пожелать. А у Вэнь Цин нет особых желаний — она тихо вздыхает, прикладывает руку к округлившемуся животу и мягко улыбается. Для Цзян Чэна внутри неё целый мир, что захватывает целиком и полностью. Каждый жест, каждое касание вызывают трепет. Плотское желание отступило — теперь она для него сосуд, полный необычного и бесценного. Но больше он боится проснутся в крови, как бывало до этого, и утешать жену, которая содрогается от рыданий. Она для него центр мира, а ребёнок… Что-то неизведанное, о котором страшно тревожиться, боясь сглазить.       — Эта наложница поздравляет своего господина с беременностью госпожи Цзян.       Сун Тинг кланяется, но Цзян Чэн отчётливо слышит зависть. Морщится, смотрит свысока. Сейчас она — ненужная помеха, удалить которую невозможно. Как мать его ребёнка Сун Тинг имеет вес и силу. Он не может просто смахнуть её с доски для го и забыть. Она — член его семьи, как бы ни хотелось обратного.       — Благодарю, — сухо отвечает Цзян Чэн, заложив руки за спину. — Как А-Ли?       — Господин будет милостив и заглянет в покои этой наложницы, чтобы посмотреть на её успехи?       Цзян Чэн уже несколько дней не видел дочь — после возвращения Вэнь Цин было не до этого. Потому он кивает, говорит коротко:       — Завтра зайду.       Больше им сказать друг другу нечего, хотя Цзян Чэн отлично видит — Сун Тинг многое хотела бы и сказать, и показать. От неё волнами исходит тоска и желание: то, что бывает у женщины, истосковавшейся по мужской ласке. Тут он ей ничем помочь не может. И замуж выдать — тоже.       Ему стоит огромных трудов вести себя как обычно. Столько лет за спиной, столько опыта, но кто мог бы объяснить и подготовить к чувствам, что обрушились с вестью о долгожданной беременности Вэнь Цин? Он должен держать лицо, когда хочется непрерывно улыбаться. Должен думать о клане, даже если мысли вертятся вокруг жены. Должен постоянно, всем и всегда: держать лицо, показывать характер, прятать слабости…       Вечерами Цзян Чэн сидит на закате в одиночестве, отпуская раздражение и злость, чтобы не нести их в покои, не выплёскивать на Вэнь Цин. Ей тяжело, он видит схожие страхи в отражении глаз — оба боятся их озвучить. Что бы там ни сказала отшельница, пока не родится ребёнок, оба будут бояться.       Цзян Чэн знает, что должен быть поддержкой и нерушимой скалой для Вэнь Цин, но страх сочится из него ядовитым туманом, который заражает кровь. Одно понимание — она не перенесёт очередную потерю и окончательный крах надежд — лишает разума. Он даже дышать в её сторону боится порой — вдруг не так вздохнёт… Смотрит, как растёт живот, и наполняется страхом. Страх растёт больше, чем больше становится Вэнь Цин. А вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг она?.. Цзян Чэн просыпается ночами и смотрит на неё, спящую, а у самого сердце заходится.       Чем ближе роды, тем мнительней становится Цзян Чэн. Почти перестал спать, восстанавливает силы короткими медитациями и ест, не чувствуя вкуса. Но перед Вэнь Цин надевает улыбку и старается не давить чрезмерной заботой. Она стала большой, почти необъятной: каждый раз, когда кладёт ладони на живот, кажется, тот лопнет.       — Так хочется скорее его увидеть. — Вэнь Цин задумчиво поглаживает себя, улыбается и светится изнутри. Цзян Чэн полулежит на подушках, разбросанных на полу, она — рядом, с кучей подушек под спиной. Он неторопливо массирует её ногу, машинально отмечая, что лодыжки стали ещё больше. Целители говорят, что всё идёт хорошо, но вода, которая застаивается в ней, тревожит.       — Скоро увидим, — говорит Цзян Чэн и целует большой палец. Касается щиколотки, гладит икру, поднимается выше, сжимая ладонь. Юбка поднимается вверх, обнажая колено. За всё это время они были вместе лишь несколько раз: то он страшился навредить ребёнку, то Вэнь Цин не слишком хорошо себя чувствовала, то просто съедала тревога.       — А-Чэн? — Вэнь Цин смотрит сверху вниз, глаза знакомо вспыхивают.       — Я соскучился, моя госпожа. — Он целует колено, прикрыв глаза. Ведёт рукой дальше, гладит внутреннюю сторону бедра. — Безумно соскучился.       — Я тоже, — выдыхает она и откидывает голову назад.       — Ты позволишь любить тебя? — Цзян Чэн укладывает её на бок, ложится за спиной, накрывает ладонью грудь. — Сейчас, А-Цин. Позволишь?       — Да, А-Чэн. Да, прошу, мне так тебя… — Она осекается. Замирает, оборачивается и испуганно смотрит на него.       — Что? — Он моментально садится. — Что такое?       — У меня воды отошли, — говорит она. Уже взяла себя в руки, подобралась. Спокойно выдыхает и улыбается. — Началось.       — Но ещё рано, — растерянно говорит Цзян Чэн. Целительница говорила о самом коротком дне зимы, до него ещё два с половиной дня!       — Она, наверное, немного ошиблась. — Вэнь Цин садится. — Сейчас распоряжусь, чтобы всё приготовили.       — Куда ты собралась? — Цзян Чэн хмурится. — Ложись, я сам всё сделаю.       — Схватки только начались. У меня ещё много времени. Лучше проводи меня на террасу, хочу подышать свежим воздухом.       Он смотрит с сомнением. Но, кроме пятна, расползшегося по подушкам, ничто не говорит о том, что роды начались. Вэнь Цин поднимается с его помощью, он надевает на неё тёплый плащ, подбитый мехом, подаёт руку. Дойдя до дверей, она останавливается сжимает его предплечье. Но тут же успокаивающе улыбается:       — Пойдём.       — Уверена?       — А-Чэн, перестань. Всё в порядке, идём.       Отдав приказ слугам, они неторопливо выходят из дворца, изредка останавливаясь, и идут вдоль террасы. Ночь наступила недавно, факелы трепещут на ветру, по озеру плывут небольшие льдины — в этом году особенно холодно. Заметив их, стража вытягивается в струнку. Цзян Чэн довольно отмечает это про себя: недавняя выволочка за то, что воин уснул на посту, пошла на пользу.       Вэнь Цин тяжело опирается о перила, поднимает голову к небу — там бегут серые облака, заслоняя луну и звёзды. Ветер шевелит её волосы и мех на капюшоне, и на миг Цзян Чэну кажется, что она растворяется в темноте, смешивается с ней, покрывается рябью, как тёмная озёрная вода.       — Давай вернёмся, — просит он тихо. Во дворце загораются огни, слышны голоса. Волнение постепенно овладевает и им самим, но Вэнь Цин по-прежнему безмятежна.       — Нет. — Она вдруг стискивает зубы и несколько раз часто, коротко выдыхает. Пальцы впиваются в перила сильнее. Но вот лицо расслабляется, Вэнь Цин смотрит на Цзян Чэна: — Схватки стали немного сильнее.       — Я сейчас на руках тебя понесу! — начинает злиться Цзян Чэн.       — Ещё немного, — просит она и касается его щеки. — Прошу, А-Чэн.       Что-то в её тоне заставляет напрячься. Цзян Чэн целует серединку ладони и тяжело вздыхает. Каждая её схватка, судорогой проходящая по лицу, заставляет его напрягаться.       — Госпожа Цзян, всё готово, — говорит подошедшая служанка. Вэнь Цин кивает, делает шаг и ахает, впиваясь в руку Цзян Чэна. Приходится переждать, прежде чем идти.       — Я говорил: надо вернуться, — ворчит он, скрывая нарастающую тревогу.       — Замолчи, а! — внезапно огрызается Вэнь Цин. Служанка, идущая впереди, испуганно втягивает голову в плечи, ожидая неминуемый взрыв. На её памяти госпожа впервые говорит так с главой Цзян. Однако он молчит, только шумно сопит и покорно останавливается через каждые несколько шагов. У их покоев уже стоят двое целителей и повитуха. Они уводят Вэнь Цин в её покои, оставляя Цзян Чэна стоять посреди коридора.       — Я приготовлю вам чай, глава Цзян, — говорит слуга. Чай. Сейчас бы чего покрепче, чтобы тиски, сжавшие сердце, хоть немного разжались.       Заснуть в эту ночь не получается. Крики Вэнь Цин разносятся по дворцу — к утру они стали слишком громкими. Цзян Чэн бессильно сжимает и разжимает кулаки, мечется по своим покоям, замирая иногда, прислушиваясь к наступившей тишине. Ему там делать нечего, да и помочь ничем не сможет. Рожать — женское дело, предназначенное самой природой. Сун Тинг родила — он даже не заметил. А тут… Очередной крик вспарывает тишину и обрывается на высокой ноте. Становится так оглушительно тихо, что Цзян Чэн слышит только стук своего сердца. Срывается с места, распахивает двери, выбегает из покоев. Почему тихо? Ни голоса Вэнь Цин, ни криков младенца — ничего.       В комнате, где лежит Вэнь Цин, густо пахнет кровью. Побелевшие целители испуганно смотрят на Цзян Чэна, только у повитухи хватает смелости заговорить:       — Госпожа потеряла сознание, глава Цзян. Сейчас приготовят новый обезболивающий отвар и ей станет легче.       — Легче? — от ужаса голос Цзян Чэна проседает на несколько тонов. Вэнь Цин разметалась по кровати, крови столько, что она пропитала матрас и натекла лужей на пол. Грудь тяжело поднимается и опадает — по крайней мере дышит. Он подходит к ней, берёт за руку — ледяная. На лбу блестит пот, волосы прилипли к вискам и шее, брови до сих пор сведены вместе. Цзян Чэн касается лба, посылает ей ци, и кожа постепенно розовеет.       — Вам лучше уйти, глава Цзян. — Повитуха сама не знает, откуда взяла ещё одну порцию смелости, но по опыту отлично знает — в таких делах мужья только мешают. То лезут с ненужными советами, то задают глупые вопросы, то вообще кричат, заставляя поторопиться. Как будто от неё это зависит!       — Нет, — бросает он отрывисто. Сам берёт чашу с отваром, опускается на колени, приподнимает голову Вэнь Цин и подносит чашу к губам. Но отвар стекает по щеке. — Пей, А-Цин, — говорит с нежностью, от которой всем присутствующим хочется провалиться сквозь землю. А потом они дружно отворачиваются, потому что Цзян Чэн отпивает и склоняется к её губам.       Вэнь Цин приходит в себя не сразу. Смотрит и не видит, не узнаёт сперва. Но вскоре хрипит:       — А-Чэн?..       — Соберитесь, госпожа, у нас ещё много работы, — деловито говорит повитуха и пристраивается между её ног. Цзян Чэн отворачивается, убирает мокрые волосы с лица Вэнь Цин. С потолка спускаются скрученные жгутами простыни, которым сперва он не придал значения. Но вот она обматывает их вокруг запястий, крепко хватается и стискивает зубы. Мычит, от напряжения вены вздуваются на лице. Когда схватка ослабевает, бросает коротко:       — Уходи!       — А-Цин?       — Уходи, сказала! — рявкает Вэнь Цин.       Цзян Чэн растерянно кивает, поднимается, бросает на неё последний взгляд и выходит. Целители и повитуха с благоговением смотрят на Вэнь Цин, словно на сошедшее с небес божество.       Роды длятся до вечера, но пока безрезультатно. Цзян Чэн отвлекается на заботы о клане, напоминает себе, что помимо семьи на плечах забота о тысячах людей. Слушает Люй Мингли, который постоянно вспоминает, как переживал, когда рожала Дин Сян, а в итоге всё получилось просто замечательно. А под вечер вынужден принять Сун Тинг — её визит с А-Ли был давно обговорен.       — Моего господина скоро ждёт радостная новость. — Сун Тинг разливает вино по пиалам, изящно придерживая рукав.       — Да, — рассеянно отвечает Цзян Чэн, одной рукой придерживая крутящуюся на коленях дочь.       — Госпожа Цзян умрёт? — вдруг спрашивает Яньли.       — Что? Нет, конечно, с чего ты взяла? — Цзян Чэн хмурится.       — Так мама говорит, — простодушно отвечает Яньли.       — Объяснись.       — Эта наложница не желает смерти госпоже Цзян! — испуганно восклицает Сун Тинг. — Я просто говорила, что госпожа и так с трудом выносила ребёнка, что чудо в её возрасте. А роды — это очень сложно, и госпожа…       — Пошла вон, — холодно выплёвывает Цзян Чэн.       — Мой господин, простите эту недостойную наложницу! — Сун Тинг падает на пол, склоняется в поклоне.       — Убирайся. Завтра же тебя переселят в зимний павильон. С А-Ли будешь видеться раз в пятнадцать дней под присмотром.       — Мой господин, пощадите! — рыдает Сун Тинг, цепляясь за его ноги.       — Давно пора было это сделать, — цедит Цзян Чэн, брезгливо отбрасывая её от себя. Яньлин на его коленях испуганно затихла. — Пренебрегаешь воспитанием дочери, нашёптываешь ей свои бредни…       — А-Чэн! — Сун Тинг захлёбывается слезами, трясётся, распластавшись на полу.       — Уведите её! — рявкает Цзян Чэн застывшим в углу служанкам. Они подхватывают Сун Тинг под руки и выводят из покоев. — Испугалась? — ласково спрашивает Яньли. Та кивает. Он гладит её по голове, вздыхает. — Иногда приходится принимать решения, которые могут причинить боль близким. Но то, что я кричал на твою маму, не значит, что я тебя не люблю.       — Я больше не увижу маму? — в глазах Яньли блестят слёзы.       — Увидишь. Если она будет себя хорошо вести, я позволю вам видеться чаще. — Цзян Чэн коротко целует её в лоб. — Скоро у тебя появится брат или сестра, будет с кем играть.       — Отродье Вэней? — Яньли кривится. — Я никогда не буду играть с ним.       Лицо Цзян Чэна каменеет. Он медленно вдыхает, набирая полную грудь воздуха, и так же медленно выдыхает. Ничего, это из её головы тоже вытравят. Сун Тинг. С самого начала не стоило оставлять с ней дочь… Может, и вовсе вернуть её родным? Но это было бы слишком жестоко по отношению к Яньли…       Оставшись один, Цзян Чэн вновь погружается в тревогу — из покоев Вэнь Цин всё ещё никаких новостей. Хоть не кричит, но иногда до него долетает сдавленное рычание. И когда ночь оглашает детский плач, Цзян Чэн подскакивает с кровати — едва прилёг прямо в одежде поверх покрывала и моментально провалился в сон.       В дверях едва не сталкивается со слугой.       — Это недостойный слуга поздравляет главу Цзян с рождением сына!       Слугу буквально распирает от гордости — первым принес важную новость! Цзян Чэн едва кивает стоящему рядом евнуху, и тот достаёт из-за пояса монету.       Сын. Вэнь Цин родила ему сына! Гордость и счастье переполняют и перехлёстывают через край. Цзян Чэн идёт к ней, не обращая внимания на многочисленные поздравления. Каждый встречный кланяется, вынуждая кивать в ответ. На женской половине ещё хуже: служанки окружают и лепечут, как горлицы на водопое. Можно прогнать их, но не хочется омрачать такой момент вспышкой гнева. Наконец он добирается до Вэнь Цин — её успели переодеть и причесать, сменили матрас и бельё.       — Глава Цзян. — Повитуха с гордостью передаёт сына, укутанного в пелёнку из тончайшего хлопка с вышитыми лотосами. Цзян Чэн выдыхает, осторожно берёт его на руки и всматривается в крохотное личико. Частичка Вэнь Цин, живое доказательство их любви. Внутри столько нежности, что она может заполнить весь дворец, и ещё останется. Почти не дыша, Цзян Чэн широко улыбается и подходит к Вэнь Цин. Она устало улыбается в ответ.       — Спасибо, — тихо говорит Цзян Чэн.       — Тебе спасибо, — отвечает она.       — Глава Цзян, госпоже надо отдохнуть. — И вновь вездесущая повитуха! Но Цзян Чэн соглашается: Вэнь Цин сильно устала. Он передаёт ребёнка служанке, целует запястье жены и выходит, с каждым шагом чувствуя, как становится легче дышать.       Поднимается ветер, завывает под крышей, но в храме тихо. Потрескивают свечи, едва колышутся огни на сквозняке. Воскурив благовония, Цзян Чэн опускается на колени и горячо благодарит богов и предков за сына. И за то, что не забрали Вэнь Цин. Кланяется табличкам родителей и сестры.       — У Пристани Лотоса снова появился наследник, — говорит с гордостью. — Я нареку его здесь, перед вами, когда А-Цин сможет ходить. Теперь вы примете её, отец, матушка?       Ветер проносится по храму, словно дыхание, и свечи вспыхивают ярче. Цзян Чэну кажется: видит родителей и шицзе. Видит их улыбки. И матушка одобрительно кивает. Комок перегораживает горло, Цзян Чэн сглатывает и вытирает слёзы.              

***

             Сына назвали Цзян Жэнь , на церемонии наречения присутствуют все служащие дворца, адепты и глава клана Цзинь. Он прилетел накануне, едва узнал счастливые новости.       — Поздравляю, дядя! — закричал, едва успев спрыгнуть с меча. Но Цзян Чэн, в последние дни пребывающий в странной, несвойственной эйфории, даже не обратил внимания на его манеры. Только протянул лениво:       — Ты бы сперва хоть поприветствовал как следует, паршивец.       — Как госпожа Цзян?       — С ней всё хорошо. Хочешь увидеть младшего брата?       — А можно? — Цзинь Лин даже шею вытянул, словно младенца кто-то вынесет на продуваемый всеми ветрами помост.       — Идём, — хмыкнул Цзян Чэн.       Вэнь Цин всё ещё живёт в своих покоях — пока не оправится после родов, так и будет. Цзян Чэн не знает, сколько для этого потребуется времени, не знает, как именно её лечат. Просто заходит к ней каждый день и радуется, когда в один из дней застаёт её на ногах.       Прошла целая луна и ещё половина. Цзян Чэн сидит за столом, подпирая щёку ладонью, и смотрит, как Вэнь Цин кормит Цзян Жэня. Маленький рот жадно сжимает сосок, а у Цзян Чэна пальцы чешутся провести по белоснежной коже груди.       — Первые дни материнское молоко самое сладкое, — задумчиво говорит Вэнь Цин, поглаживая щёку сына. — Но мне пора возвращаться к делам, я не могу бросать их и мчатся по первому зову, даже если зовёт наследник Ордена Юньмэнь Цзян.       Цзян Чэн с трудом выныривает из сладких видений того, как он разводит её ноги и приникает к животу губами, и непонимающе смотрит на Вэнь Цин.       — А-Жэню нашли кормилицу, — говорит Вэнь Цин, хитро глядя на мужа.       — И это значит?.. — Он выпрямляется. Вся леность спадает, как не было.       — Что сегодня эта жена просит у своего господина дозволения остаться в его покоях.       — А-Цин, — выдыхает Цзян Чэн. Голова кружится, сердце стучит быстрее.       Глубокой ночью, когда дворец давно спит, а в покоях главы Цзян наконец становится тихо, Цзян Чэн встаёт с постели и подходит к небольшому сундуку, стоящему у стены.       — Ты куда-то собрался? — спрашивает Вэнь Цин. Простыня обвивает ноги и бёдра, волосы рассыпались по плечам шёлковой волной.       — Нет. — Он легко поднимает сундук, возвращается с ним и ставит перед кроватью. — Это тебе.       — Мне? — Она садится. Хмыкает: — Надеюсь, ты меня не выгоняешь.       — Не дождёшься. — Цзян Чэн садится рядом и говорит: — Открывай.       — А-Чэн… — её голос дрожит, когда крышка распахивается.       — Я долго искал их. Собирал по всей Поднебесной. Надеюсь, это тебе пригодится, потому что я не понимаю в этих гуевых текстах ни…       — Спасибо! — Вэнь Цинь бросается ему на шею, смеясь и плача. — Спасибо, А-Чэн.       Сундук доверху забит свитками с печатью Вэней. Свитками, исписанными рукой Вэнь Цин.       — Сначала я нашёл тебя, а потом — их, — довольно говорит Цзян Чэн в её макушку. Перетягивает Вэнь Цин на колени вместе с простынёй. — И больше никогда не отпущу.