Останься до завтра

      Вы когда-нибудь ощущали себя хомяком? А вот Юнги ощущал, когда открыл холодильник и потянулся к первому, что попалось под руку: сыру. Хомяки не едят сыр, но они хомячат, и парень чувствовал то же самое. Он отрезал себе небольшой кусочек и потянулся за стаканом, чтобы налить в него воды. В квартире стояла абсолютная тишина, но почему-то казалось, будто своими незамысловатыми движениями Юнги сейчас разбудит немца. Но никто не просыпался. Поэтому парень нашел прекрасным открыть окно, сесть возле подоконника на стул и закурить, оставив рядом стакан воды. Хотелось есть ещё, но совесть (вдруг появившаяся) не позволяла этого сделать.       Ещё одна важная поговорка: если курить в 2 часа ночи возле открытого окна в полной темноте, освещаемый только огнями ночного Сеула, из темноты на вас обязательно выйдет злой немец и даст по кочерыжке. И мало того, что просто ударит, так ещё и наорет. Это проверять Мину не хотелось, но он не сразу заметил вошедшего в помещение Чонгука. Мужчина молча подошёл к куряге, стоило ему включить свет, выхватил сигарету и затушил её, только зло поглядывая на созревающее возмущение.       – В моём доме не курят, – заявляет немец прежде, чем Юнги успевает открыть рот. – Ещё раз увижу с сигаретой – бычок в жопу засуну. Понял меня?       Парень успевает только нервно кивнуть, залпом выпивая оставшуюся в стакане воду. Он внимательно смотрит за тем, как Чон открывает холодильник, берет оттуда какие-то продукты, а после становится у плиты. Пару минут и перед Юнги на столе уже стоит омлет с мясом и сыром и тёплый чай с сахаром.       – А? Это что? – шепчет блондин, ближе подсаживаясь к столу. Это как это? Это для него приготовили? Или у Чонгука тоже ночной дожор?       – А ты не видишь? – рычит сонный преподаватель, но всё же кладёт в рот кусочек чужого позднего "ужина". – Приятного аппетита. Постарайся не шуметь, Kätzchen.       И уходит он так же, как и появился. Чон, правда, пришел и приготовил ему этот недо-ужин? Сонный и невыспавшийся... И хоть выглядел Чон раздражённо, в его уставшем взгляде можно было заметить маленькую каплю заботы, с которой он периодически поглядывал на ученика. В груди тут же теплеет. Давно ему не делали так приятно. И это приятно вдвойне, когда понимаешь, что это сделал Чон, мать его, Чонгук. Он ему даже спасибо сказать не успел, что немного беспокоило. Но Мин быстро забылся, набил желудок и с довольной физиономией отправился спать, всё задумываясь о том, чтобы бросить курить.

***

      Сон не шёл. Только когда на часах высветилось 5 утра, Юнги наконец закрыл глаза и смог заснуть, а уже в 7 часов его чуткий сон прервал хлопок двери. Чонгук куда-то вышел. А вот ему после заснуть не удалось. Не засыпается, хотя спать хочется. Странная штука – организм. Особенно, если он подростковый. И он же до конца не изучен. Об этом всём долго думает Юнги, примерно, пятнадцать минут, пока входная дверь снова не хлопает. Парень отчётливо слышит звуки шагов на кухне и шуршание пакетов, поэтому прекращает копаться в мыслях и вышагивает за пределы места своего обитания, двигаясь на звуки немецкого мата.       – Доброе утро, – тянет Юнги, наблюдая за тем, как совсем бодрый математик раскладывает покупки из пакетов по местам.       – Почему так равно встал? – Чонгук интересуется мельком, тут же возвращаясь к чтению надписи на упаковке с брокколи.       За ним становится интересно наблюдать, пришвартовавшись с другой стороны стойки для завтрака.       – Вы слишком громко разговаривали, – Юнги увидел, как мужчина недовольно покосился на него. – Всё ещё злитесь?       – Всё ещё. Это каким нужно быть дебилом, чтобы столько в себя влить? Ты, мелкий алкаш, – Чон тыкает пальцем в ученика, – иди мой рот с мылом. Schneller!       Юнги сначала думает, что немец шутит, но потом уже понимает: он на полном серьезе. Ага, как бы Чонгук ещё шутил. Приходится уйти умыться, а ещё постоять напротив зеркала и подумать над тем, какое же он, всё-таки, говно. И Чон всё ещё злой, и, наверное, раздражен от того, сколько Мин принёс ему неудобств. Уже воскресенье, сегодня мама дома, а значит это, что пора возвращаться домой, ведь кроме матери дома ещё и отец. А это очень плохо.       На кухне вкусно пахнет чем-то жаренным. Мясом. На улице люди только начинают вываливаться из своих домов кто на работу, кто ещё по каким-то своим делам. Юнги нравится наблюдать за этой картиной через окно, пока его не окликают. Завтрак ещё не готов, потому что пора принять в его приготовлении участие. Чонгук стоит в привычной домашней футболке, с приглашенными волосами и серьезным лицом, будто не мясо жарит, а договор с крупной компанией подписывает. Парень принимается нарезать овощи, но в очередной раз засматривается на учителя и неосторожно режет себе палец. Как так получилось, что из пореза хлынул кровавый фонтан, непонятно. Зато Чон только выругался, без паники схватил юношу за руку и подтянул к раковине. Сам он пристроился сзади, полностью контролируя процесс промывания раны, а как только кровь немного остановилась, мужчина залепил порез пластырем, который оказался очень вовремя под рукой.       – Ну почему ты такой? О чем опять задумался? – немец отпрянул, позволяя мальчишке отойти к доске, на которой совсем недавно он резал овощи.       – Извините, – бурчит Юнги и прячет нож. Уже закончил с овощами. Желания возвращаться к ним нет.       Он только что извинился? Магия! Запускайте салюты! Ну не может быть так, что в действительности этот хулиган произнесёт заветное слово, а тут он даже сожалеет о содеянном. Юнги на секунду даже забывает, где находится. Он делает себе чай и садится за стойку. Чон стоит к нему спиной, поэтому можно не прятать взгляд, а залипать открыто на широкие плечи. И хоть Чонгук выглядит воинственно и угрожающе, сейчас ему хочется рассказать всю правду, все свои шкафы открыть и вытащить из них скелеты.       – Знаете, я много думал о том, стоит ли мне жить, – Мин видит, как старший насторожился, от чего даже усмехается. – В том то и дело, что я каждый раз, стоило задуматься о самоубийстве, вспоминал про маму. Думаю, она бы расстроилась, если бы меня не стало. А иногда думаю я: что было бы со мной, если бы не стало её?       Чонгук хмыкает, так и не повернувшись к ученику.       – В своей жизни я всего один раз потерял близкого человека, – не смотря на тяжёлую тему, мужчина говорил притворно-спокойно, что ещё больше насторожило. – Моя сестра покончила с собой, когда ей было 17. Она влюбилась в своего одноклассника, как слащаво, да? А он, гад, отверг её чувства, и сделал это таким образом, что она потом несколько дней не выходила из комнаты после его слов, а затем перерезала себе вены прямо там, сидя на кровати.       Такой истины подросток услышать не ожидал. На самом деле, такое и рассказывать-то детям не стоит, но раз пошла такая заварушка.       – Меня не было в тот момент дома. Я был в Корее. И ничего не мог сделать, – Чон вздохнул, поставив на стол тарелку с мясом. – Она, дура малолетняя, думала, что жизнь заканчивается на каком-то определенном человеке, но не учла, что кроме этого гада существую я, мама, отец. Её друзья, будущий муж и папа так и не состоявшихся детей. Да у неё жизнь только начиналась. Она грезила планами о карьере журналистки, американском вузе и отдыхе на берегу одного из пляжей в Маями. Если бы я был умнее, я бы сказал ей то, что говорю сейчас тебе. Никогда, блять, слышишь? Не смей даже думать о подобном. Не поступай как эгоист, забивший даже на себя. Ты молодой, у тебя всё получится.       В горле встала еда после такого откровенного монолога. Чонгук открылся перед ним, кажется, сильнее некуда. Юнги подумает об этом, но как-нибудь потом.       – Мамке позвони, – кидает Чон и принимается за завтрак.       Точно. Она же, наверное, волнуется.       – Я домой пойду, – лепечет Юнги и уже поднимается, но его грубо усаживают обратно, схватив за руку.       – Ты не поел.       – Я не хочу, – честно признается подросток, сжав губы.       – Не заставляй меня тебя кормить. Съешь то, что лежит на тарелке. После я тебя отвезу.       Юнги бы и сам дошел, честно, доехал бы на автобусе, но об этом он не говорит, боясь вызвать этим ещё большее негодование со стороны преподавателя. Чон выглядит спокойным, но это не сильно внушает уверенность в подростка. Мин-то знает, что на самом деле творится внутри немца. А откуда, собственно говоря, он знает? Без понятия. Просто чувствует своей всё-чующей жопой-радаром, настроенным на поиски пиздеца. Удобная шутка, попробуйте разобраться со своим шестым чувством – вроде бы так это называется – и вам будет легче жить.       А пока легче только птицам за окном. Юнги бы тоже хотел стать птицей, а дальше свободно летать и смотреть на все свои неудавшиеся мечты с высоты птичьего полета. Но главное – это свобода, которую птицам не может заменить уход и корм в позолоченной клетке. Так и мечтая о свободе, парень не замечает, как его тарелка пустеет, в после отправляется в раковину. Чон что-то бурчит по типу «за собой нужно мыть», но Юнги уже бежит к выходу. Правда там его крепко хватают за руку и тащат обратно на кухню.       – Предлагаешь мне за тебя помыть?       – Помойте, – рычит парень, но понимает, что в его положении это глупо. Чон его и накормил, и спать уложил, и вчера даже ужин приготовил.       – Ты ел – ты мой, – мужчина берет в руки чистые бокалы и убирает их в подвесной шкафчик.       А Юнги тем временем пшыкает от смеха.       – Оу, когда это я стал «вашим»? Мне очень приятно, – последнее слово Мин тянет, внимательно следя за реакцией немца.       Чонгук только и делает, что изгибает брови в немом вопросе. Хочется спросить «ты даун?», но вместо этого математик отходит к столу, забирая с него завтрашние готовые конспекты.

***

      Жара немного спала этим днём, поэтому на улице можно было спокойно даже прогуляться, не превратившись в цыпленка табака. Это радовало, потому что Юнги смог вдохнуть воздуха, как только оказался возле подъезда, тогда как его учитель выбирался из салона. Никто его не спрашивал, Чон сам настоял на том, чтобы зайти к ним на чай, а на деле же познакомиться с родителями. Зачем ему это? Подросток ощущал предстоящую встречу больше как знакомство своей девушки с родителями, нежели представление матери математика.       Пока они поднимались, Юнги молился всем богам, чтобы отца не оказалось дома, потому что этот человек может вытворить всё, а этого не хотелось. Будет потом очень стыдно перед Чоном. А он не привык стыдиться! У него должен стыд отсутствовать. Иначе как объяснять последние два года в школе? Мин дрался, оговаривался, ломал и крушил всё. А в этом году чудом притих, больше мотивированный злым взглядом немца. Ему не хотелось искать приключений на задницу, потому что этого хватало с лихвой.       – Юнги...Это кто? – спрашивает женщина, когда открывает им с учителем дверь. Она выглядит устало, вымученно, но находит в себе силы на улыбку незнакомцу.       – Это Чон Чонгук. Он мой преподаватель по математике, – быстро бросает подросток, а затем заходит в квартиру.       Женщина пропускает туда же гостя, а следом отправляет их обоих на кухню пить чай, что никак не вписывалось в планы. Радует одно: дома тихо, отца нет.       – Так вы преподаватель моего сына, – повторяет хозяйка и ставит на стол разноцветные чашки из сервиза, что они почти не открывали. – И как мой Юнгеша учится?       – Подтянулся. Мы с ним наверстали упущенное. Он смышлёный ребёнок, – спокойно объясняет Чон, пока предмет обсуждения нарезает торт, купленный по дороге, порционными кусочками.       Совсем немного коробит мысль, что его назвали ребёнком, но на деле же так и было. Юнги мельком смотрит на преподавателя, а следом за этим пододвигает блюдце с кусочком торта, мысленно пожелав, чтобы Чон этим тортиком подавился и умер. Нет, он не настолько свинья и смерти чужой не хочет, просто постоянно ловить на себе взгляд темных глаз невыносимо. Начинает казаться, что он застрял в дне сурка, потому что каждый раз повторяется одно и то же.       – Чонгук, можно я вас попрошу? – вдруг говорит женщина, обращая на себя внимание сына. – Присмотрите за моим оболтусом. Как только получится, пожалуйста.       Немец улыбается, кивая головой. Только эта улыбка идёт в разрез его серьезным глазам.       – Никаких проблем, миссис Мин. Ваш сын быстро учится. Думаю, он привык к моим наблюдениям со стороны.       Раздаётся топот босых ног, а затем в комнату вваливается маленький гномик, тут же прячась за ногами брата, стоит заметить незнакомого дядю. Чон расплывается в доброй улыбке и нагибается, чтобы стать ближе. Ребёнок боязливо оглядывается на мать, будто спрашивая разрешения, а когда та кивает, девочка осторожно протягивает незнакомому дяде руку. Чон пожимает маленькую ручку и представляется учителем, а стоит Лу назвать своё имя, как она уже сидит за столом и болтает с новым другом обо всём.       Юнги вроде бы интересно наблюдать за диалогом математика и своей сестры, но если бы так охотно общались с ним. Даже как-то немного грустно. От этих мыслей отрывает хлопок двери. А спустя пару секунд в проходе появляется высокая фигура отца. Мин замирает, ожидая концерта, но мужчина коротко здоровается, знакомится с Чонгуком, пожимая тому руку, и следом скрывается в ванной комнате, чтобы помыть руки.       – Учитель Чон, а вам не пора домой? – как бы намекает подросток, поднимаясь из-за стола. – У вас же там незаконченные учебные планы. И много непроверенной домашней работы.       Чонгук вопросительно смотрит на ученика, но всё же соглашается. Он прощается очень быстро и вместе с Мином выходит на лестничную площадку.       – Ну и что это только что было? – хмуро интересуется мужчина, спрятав руки в карманы брюк.       – Просто, мой отец не особо жалует гостей. А вам действительно пора. Увидимся завтра в школе, – Юнги тянет улыбку и отходит к двери. – До свидания. Блять, до встречи.       И парень ловко прячется в квартире. Только что было затишье перед бурей. Надвигается шторм.

***

      – Очень больно? – тихо спрашивает Лу, присев на кровать к брату. Ей сейчас в садик, Юнги на учёбу, но они оба не хотят никуда идти.       Вчера вечером от отца всё же досталось. Мать уже легла спать с дочкой, а мужчина отыгрался на старшем. Все руки были в ссадинах, а по телу расцветали яркие гематомы, больше напоминающие космос. По Юнги можно было изучать строение звёздного неба.       – Да не больно, – врёт парень, сдирая с руки кровавые бинты. Им здорово досталось.       Пришлось закрывать лицо, потому что с разукрашенным еблетом он бы вряд ли пошел в школу. Зато сегодня в +25 придётся надевать толстовку, чтобы скрыть синяки.       Девочка смотрит на брата с сожалением, а затем целует в щёчку и уходит собираться в садик. Как только дверь за ней закрывается, Юнги падает лицом в подушку, неслышно завывая от ломающей его боли. Болело всё: голова от вчерашних слёз, руки и тело. Особенно больно было вдыхать. Боль неприятным комом давила на грудную клетку, но туда пришлось всего два удара, поэтому причиной такого были совсем не травмы, а нервы. Только спустя пять минут Мин отрывается от подушки, закусывая губу, и тянется к телефону, чтобы взглянуть на новые сообщения от друзей. Иса: Расписание поменяли. Первый уроком физ-ра. Потом две математики. Ещё английский и история. Потом домой. Хоби: Физ-ра первым... Я умру раньше, чем начнётся урок. Спасите ::(((( SOS!!! HELP!!!       Юнги недовольно хмыкает, понимая, что быстрее Хосока сдохнет на физ-ре. Мало того, что всё болит, так ещё и заниматься он будет в жару в толстовке. Настоящая пытка! Была идея прогулять первый урок, но его за это по головке не погладит. Хотя, кто знает. Что-нибудь придумает на месте, он умный.

***

      Возле ворот школы его уже ожидали подошедшие минут пять назад друзья. У них была мнимая договоренность, что они ждут друг друга либо возле школы, либо возле входных дверей в здании, чтобы вместе пойти на уроки, но сегодня Юнги только поздоровался, не желая разговаривать с ними, и двинулся дальше по коридору. Так как уроки физкультуры у них проходили на огромном стадионе, все двинулись туда ещё до звонка, а парень сначала шлялся по третьему этажу, не зная куда приклеиться, а потом двинулся в сторону раздевалок, как только прозвенел звонок. Вот только его не вовремя окликнул знакомый голос.       – Прогуливаешь, Junge?       И перед Мином вырастает немец, с неподдельным интересом потирая руки. Парень хочет соврать о своём самочувствии, но тут даже врать не придётся.       – Мне стало нехорошо. Я решил не идти на физ-ру. Отсижусь где-нибудь, – почти неслышно головорит Юнги, но знает, что Чону всё понятно.       – Пойдем, посидишь у меня у кабинете.       И вроде бы не стоит туда идти, но что-то непонятное управляет Мином, раз он шагает вслед за преподавателем. Как оказалось, первого урока у Чонгука не было, поэтому он мог себе позволить отдохнуть. А вот Юнги не может просто пинать письки, он должен следить за тем, чтобы не дай бог не проговориться кому-нибудь о своем херовом самочувствии. И он вроде бы легко с этим справляется, пока перед ним не садится немец, закидывая руки на стол, чтобы быть ещё ближе.       – Что у тебя болит? – Чонгук смотрел пристально, поэтому оторвать взгляд было нельзя.       – Тошнит и голова кружится, – врёт, но это лучше, чем если бы он узнал про синяки.       – Зачем мне врёшь? Glaubst du, ich verstehe nichts?*¹       Юнги замирает, не понимая, к чему ведёт его преподаватель. Старается не понимать, но в голове уже молится, лишь бы не спалиться.       – Что с руками?       Вот он – вопрос, которого так боялся парень. Отвечать совсем не хочется. Сердце почему-то быстро-быстро бьётся, порываясь пробить рёбра. И уж лучше умереть здесь, чем отвечать сидящему напротив немцу, в чьих глазах горит явное беспокойство. Чтоп сто? Он беспокоится? Сразу так и не скажешь, но если приглядеться...       – Упал, – быстро вкидывает первое, что приходит на ум.       – А если я подниму твою толстовку? – и всё же ты, зараза, знаешь, видишь и понимаешь. Откуда такая внимательность?       На пару минут в кабинете повисает тишина. Каждый думает о своём. И Юнги уж очень интересно узнать, о чем думает нахмурившийся математик, сидящий напротив на притянутом от соседней парты стулом.       – Сам расскажешь или мне попытать?       Парень сглатывает и опускат взгляд в крышку стола. В глаза смотреть невыносимо.       – Это отец. Лучше пусть он бьёт меня, чем маму, – Мин замирает, пока глаза начинает щипать от подступающих слез. Он не хотел так низко падать в глазах напротив, что смотрят с сожалением и невесомой заботой. – Я не хочу говорить об этом, пожалуйста. Вы узнали то, что хотели, перестаньте доебываться.       – Следи за языком.       Чонгук поднимается, но парень не видит: куда он уходит, а когда его обнимают за плечи, встав рядом, Юнги только и может, что уткнуться куда-то в живот, так как выше, сидя на стуле, не достаёт. Он устал от этой несправедливости, устал ждать с моря погоды и переживать за семью, следить за пьяным отцом, когда он дома, и бояться, что об этом прознают в школе. И всё, об этом прознали. Чон же так просто не отстанет, но хочется верить, что он не сделает ничего плохого. Правда же? Не говорить никому юноша просит совсем тихо, надеясь, что мужчина его послушает. Спустя пару долгих минут тепло куда-то исчезает, и Юнги приходится открыть глаза. Математик сидит перед ним на корточках и тянет к лицу руки.       – Мы поговорим об этом позже, – обещает немец и вытирает с лица ученика непрошенную влагу.       Блондин только и делает, что краснеет до кончиков ушей. Так стыдно ему ещё никогда не было. Он плакал прямо перед учителем, ему в рубашку и до сих пор не может перестать ронять хрустальные слезы на коленки в обтягивающих джинсах.       – Как себя чувствуешь? – будто до этого ничего не было, спрашивает Чон.       – Будто вам есть до этого дело.       Юнги, ты дебил, знал?       – Если спрашиваю, значит есть. Так что? – и мужчина выжидающе смотрит, выравниваясь в спине.       – Всё тело болит. И тошнит.       Чонгук вздыхает, заходя за кафедру. Он что-то ищет на столе, проверяет время на громоздких наручных часах, которые стоили, если задуматься, половину почки, а затем возвращает всё внимание мальчику, недолго раздумывая, что с ним делать.       В такой ситуации он, честно, впервые, поэтому немного расфокусирован, мечась из одного угла в другой не в прямом смысле этого выражения.       – Ты ел что-нибудь? – Юнги отрицательно кивает, заставляя преподавателя ещё больше нахмуриться, чем минутой назад. – Значит так. Сейчас иди домой, поешь, поспи. Синяки помажь мазью и не вставай до вечера.       Парень снова отрицательно кивает, заставляя преподавателя закинуть в воздух новый знак вопроса.       – Я не пойду домой. Мама на работе, сестра в садике. Отец должен быть дома сейчас. Он снова меня побьёт.       Чон в очередной раз тяжело вздыхает, хватает связку ключей со стола и подходит к ученику. Он снимает с брелка ключи от собственной квартиры и отдаёт в руки Юнги.       – Едешь сейчас ко мне на квартиру, дорогу ты знаешь. Там поешь и отдохни. После обеда я вернусь.       И школьник даже сказать ничего не успевает. Его затыкают грубым немецким и выгоняют за дверь с ключами в руке. Мин только слабо закатывает глаза и бредёт на выход из школы, даже не парясь по поводу своих «эНок» на уроках. Чонгук должен уладить этот вопрос, он же сам его отправил отсыпаться. Поэтому Юнги без зазрения совести уходит к метро, а оттуда в квартиру преподавателя.       Ощущать себя в чужом доме было очень странно. Он тут не должен находиться, но он тут, поэтому проходит сначала на кухню и открывает окно, чтобы покурить. Замученные желудок напоминает о том, что еды в нем не было со вчерашних утренних посиделок с тортиком, и то, только кусочек. Такими темпами он себя или сгонит в могилу, или в больницу, а может быть и в психушку, если будет так себя вести. И хоть Чон попросил его поесть, дав на это какие-никакое согласие, Юнги даже не думал шариться по чужому холодильнику, выкуривая уже вторую сигарету подряд.       На вопросы друзей «а куда пропал?», «а как же мы?», «с тобой всё хорошо?» парень отвечает коротким «нормально, завтра поговорим» и закидывает телефон на подоконник, а сам отправляется в гостиную, чтобы вздремнуть.       Поспать удается часов так пять, а потом парень снова начинает гонять письки. Он вспоминает только после 33 минут бодрствования, что сегодня у него как бэ должны быть дополнительные по математике, а он так ничего и не сделал. Пришлось сесть на кухне за работу и прорешать все заданные упражнения и потом ещё парочку от «нечего делать».       – Работаешь в поте лица, – вдруг раздаётся рядом, и Мин оглядывается, натыкаясь на еле заметную улыбку хозяина квартиры.       Чон проходит на кухню, открывает холодильник, понимая, что всё лежит нетронутым, а потом недовольно косится на друга.       – Ты ничего не съел. Wie kann ich dich bestrafen, Kinder?*² – Я не хочу есть, – отзывается Юнги, так и не разобрав дальнейшей фразы.       Чон вздыхает, но больше ничего не говорит. Он молча сначала переодевается, а потом долго возится на кухне, что-то кашеваря. И этот процесс такой занимательный, если смотреть со стороны. Подросток даже не понял, в какой это момент его так начал привлекать профиль математика, сосредоточенного полностью на готовке.       Только спустя час перед парнем опускается несколько тарелок, а затем напротив садится немец.       – Guten Appetit,*³ – грохочет над ухом, и Мин отрывается от созерцания красивой подачи.

***

      Они всё-таки обедают, потом долго и упорно трудятся над математикой, разбирая сегодняшнюю упущенную тему и несколько по дополнительной программе, а затем Чонгук предлагает немного расслабиться и посмотреть фильм. И это было лучшим выбором, потому что Netflix на телеке – лучшее явление человечества.       – Твой отец, – вдруг начинает Чон, когда выбранный фильм становится совсем не интересен, – как давно он так с вами обращается?       – Пару лет. В семье и до этого было неспокойно, а потом он с катушек слетел, когда его с работы поперли. Мать всё ещё надеется, что он образумится.       Немец молчит, снова переключаясь на фильм. Как говорится «не хватает пива и чипсов».       – Не надо никому об этом рассказывать. Я потерплю ещё недолго и уеду учиться. Просто, не надо, ладно? Не стройте из себя героя.       – Я и не собирался, – Чон пожимает плечами и чуть ближе садится к ученику.       Так они и просидели добрые два часа за фильмом, отвлекаясь то на попить, то на пописать. И только когда стрелка переваливает за 7 вечера, Юнги начинает собираться домой, игнорируя предложение остаться.       – Я доеду на автобусе, правда, – упирается подросток, стоя уже возле двери.       – Отца точно нет дома?       – Нет его. Он опять где-нибудь бухает. Не волнуйтесь, – хотя, Юнги сам волнуется.       Он скомкано прощается с немцем и выходит за дверь, пока внутри его разрезает чувство одиночества. Рядом с Чонгуком было куда спокойнее и теплее, а сейчас, когда он шагает по одинокой улице, хочется развернуться, вернуться к математику и остаться у него на ночь. Очень хочется.