Останься до завтра

            Неделя очень удачно закончилась. Мало того, что его до дома подвёз математик, так ещё и закончил он эти проклятые шесть дней без троек, что очень радовало до этого не особо настроенного на учёбу парня. Единственное, что огорчало – они до сих пор не общались. Без немца было очень одиноко. А ко всему прочему ещё и погода за окном не приносила ничего весёлого в жизнь. Было жутко холодно, от чего даже дома парень носил по две-три толстовки, чтобы хоть как-то согреться. Чай не помогал, а пил его Юнги вёдрами и кастрюлями. Приходилось заворачиваться в плед и ходить по квартире именно в таком виде. Лу сегодня гуляла с мамой, что вызвало у подростка кучу вопросов. Как можно гулять при такой погоде? Именно из-за неё Мин и остался дома, не желая высовывать носа на улицу, хотя ещё вчера крутился без шапки перед математиком.       Заварив очередную кружку чая, Юнги плюхнулся на кровать, удобнее укрываясь, положил на ноги книгу, на её чистый лист, а рядом кинул пару карандашей и ножичек. Спустя полчаса кружка полностью пустая стояла на столе с опилками от карандаша на дне, а на белоснежной бумаге, в самом уголке листа, красовалась сегодняшняя дата. Парень был доволен своим простым рисунком, поэтому отложил все принадлежности в сторону и взял в руки телефон, решаясь написать Чонгуку.

Вы: Здравствуйте. Я подумал, что могу написать. Верно? Как у вас дела в этот холодный день?

      Сообщения никто не читал. Да и как оказалось потом, Чонгук был в сети ещё вчера вечером, что как-то очень сильно расстраивало. Ну вот и не задалось общение, а пообщаться хотелось. Тогда подросток откинул в сторону телефон, посидел пару минут с закрытыми глазами, а открыл их, когда услышал звук уведомлений.       Он написал.       Облизнувшись, Мин потянулся к телефону, открыл чат с математиком и с довольной улыбкой начал строчить ответку. Фашист: Привет. Да, ты можешь писать. Я с самого утра катаюсь по делам. А у тебя как? Мёрзнешь?       Знает же. Как этот мужчина обо всём догадывается? Даже о том, что его ученик сейчас сидит и дрожит от холода, но стоит получить сообщение, как внутри и вокруг теплеет.

Вы: Наверное, устали. А я писать портрет сел. Уже закончил, точнее. Пью чай и греюсь. Вам бы тоже не помешало.

      Снова пиликнуло спустя секунду. Ему отвечали моментально, что заставляло глупо улыбаться в телефон. Фашист: Покажешь? Или маленькую подсказку. Хм, я выпью кофе. Ты пробовал когда-нибудь тайский чай?

Вы: Никаких подсказок. И чай я этот ваш не пробовал. Вкусный?

      Юнги соврет, если скажет, что не хотел бы попробовать тайский чай, предложенный преподавателем. Фашист: Давай вечером заеду. Привезу тебе самый вкусный напиток. До вечера ;)       Умереть не встать. Это получается: Чонгук приедет к нему и привезёт чай? Просто чай? Мин падает на кровать и закрывает лицо руками, не веря в происходящее. Он увидит преподавателя, возможно, проведёт в его компании пару минут. Это ли не счастье. Уже не терпится поделиться новостью со свахами.       Несколько минут полистав ленту Инстаграмма, ничего интересного и полезного для себя так и не подчеркнув, юноша не замечает, как засыпает, немного согревшийся под слоем одежды и пледа. Юнги никогда не спал в обед, потому что было попросту некогда, но сегодня что-то изменилось, сегодня его отрубало, поэтому организм даже не спросил разрешения.

***

      Вечер выдался уютным. Дома мама приготовила какой-то супер-вкусный суп, а Лу бегала всё время по квартире, что-то радостно крича, пока на фоне всего этого играли мультики по телевизору. Юнги нравились такие моменты, и он совсем не хотел, чтобы это заканчивалось. Если бы только они жили так всегда. Парень даже с сестрой успел поиграть, раскрасить ей зайца из очередного журнала, а после развалился на теплом ковре под телевизором, вслушиваясь в непонятные диалоги мультяшных персонажей. Спать не хотелось, он был полон бодрости и сил, но какая-то апатия всё равно присутствовала.       – Юнги, ужинать будешь? – появляется в комнате женщина, изучая лежащего на полу сына. Она тоже выглядела безумно уютно в своем теплом халате и с убранными в пучок волосами.       – Не хочу есть. Спасибо, мам, – только и произнёс подросток.       Сейчас бы Чонгук поругал его, отчитал, а потом усадил за стол и начал кормить с ложечки. На самом деле, хотелось бы, чтобы его покормили с ложечки или ещё чего. Можно даже с рук. Но мысли быстро исчезают, стоит в его сторону двинуться маме. Она присаживается рядом на ковре, укладывая свою мягкую ладонь на щёку подростка.       – Что с тобой, сыночек? Ты совсем не ешь. Я невкусно готовлю?       – Что? Нет, конечно. Всё хорошо. Я просто поел перед вашим возвращением, – заверяет Мин и неловко улыбается.       Есть не хотелось совсем, что немного пугало юношу. А за сегодня парень не съел ничего, что отзывалось лёгкими позывами желудка привести хозяина в чувства. Что самое странное: это продолжалось на протяжении недели, если не больше. И уже сейчас Юнги переживал за себя и своё состояние, потому что было оно ни к черту. Вечная раздражительность и меланхолия, усталость и нежелание разговаривать с кем-то. От расспросов мамы спас входящий звонок. Юнги потянулся за телефоном, ответил, а на вопросы мамы «куда ты?» пожал плечами, схватил из шкафа куртку и вышел за дверь на лестничную площадку.       Сообщив, что сейчас будет, парень по дороге на улицу надевал на себя лёгкий пуховик, чтобы не замёрзнуть. Застегиваться, как уже было принято, он не стал. Прямо возле подъезда стоял припаркованный, уже знакомый лексус. Улыбнувшись, Мин запрыгнул на переднее сиденье, тут же разворачиваясь к преподавателю.       – Снова без шапки. И не застёгиваешься, – заключил Чонгук, сложив руки на руле. Он бы сейчас отдал свою одежду, но в машине было достаточно, чем тепло, ведь он сам сидел без верхней одежды, недавно забытой на задних сидениях.       – Да чё? Мне дойти тут пару шагов и к вам в машину сесть.       Чонгук потянулся к стаканчику, стоящему в дверях, достал его и вручил подростку вместе с небольшим шоколадным батончиком Bounty. Юнги не разделял любви к кокосу, но уже поменял свое мнение, стоило немцу предложить.       – Как дела дома?       Юнги поднимает неоднозначный взгляд, пережевывая конфету.       – Нофмально, – только и всего. Просто сейчас его рот занят новой вкусняшкой.       Математик тепло улыбается, наблюдая за этой картиной, а у Мина внутри что-то скрипит. Он хочет видеть эту улыбку постоянно, потому что она безумно идёт его преподавателю. Чонгук же его вдохновения не разделяет, он по-дружески трепит блондинистые волосы и возвращает руки на руль. И даже не замечает, как от этих нелепых движений Юнги густо краснеет, отворачиваясь к окну. Только спустя пару минут, когда щёки перестают гореть, подросток снова разворачивается к мужчине, случайно залипая на его профиль. Неосознанно Мин думает: какого это было бы сейчас целоваться с немцем прямо у своего подъезда, вдыхать его запах и слушать тихий немецкий мат.       Снова раскрасневшись, парень кашляет в кулак и допивает действительно вкусный чай, на который он особо не обратил внимание.       – Ты чего красный такой? – взволнованно спрашивает Чон и укладывает свою теплую ладонь на лоб ученика, пытаясь точно определиться с ответом. – Заболел, что ли?       – Да не...       Юнги слышал, как громко забилось его сердце, когда математик приподнялся, потянулся к нему и припал губами ко лбу, в надежде лучше почувствовать температуру. Каких-то пару секунд, это даже не поцелуй, но парень не мог успокоить свой организм, твердо решивший, что это знак.       – У тебя ничего не болит? – только если сердце, но его Чонгук вряд ли вылечит. – Только не кури на балконе без куртки, сейчас не та погода, чтобы болеть. Да и середина семестра.       – Сами не заболейте, вас некому лечить.       – И ты не приедешь меня даже навестить? – мужчина наигранно расстраивается, но через секунду возвращается к своему привычному виду, поправляет чёрную водолазку, которая так красиво облегала спортивное тело.       Юнги ойкает, взглянув на растянутые в ухмылке губы. Они, наверное, такие тёплые. Внутри всё сжимается от желания прикоснуться к ним, к лицу напротив, но таких вариантов событий просто нет.       – Наверное, я пойду домой. Надо математику сделать. Спасибо за уделённое время. До свидания, – почти шепчет Мин и вылетает из машины.       Если бы он остался там, то точно бы, казалось ему, сорвался.

***

      Чонгук не особо любил кататься по городу в одиночку, но заниматься делами приходилось. Он не любил ночевать в своей квартире, потому что там всегда было тихо. Его холостяцкая жизнь, которую все видели с пеной у рта, заявляя, что это лучшее, о чём мужчина мог бы мечтать, состояла из вечных дел в школе, ужина дома и спокойного сна в холодной постели. Чон не чувствовал себя дома, будто его дом находился где-то очень далеко, но там, куда его тянуло, приехать возможности не было. Он возвращался в квартиру с неохотой, ужинал обычно чем-то быстрым и неполезным, а потом сидел с тетрадями своих учеников и лекциями. Можно было бы сказать, что они его отвлекают, и это абсолютная правда.       Мужчина поднялся на 13 этаж, недолго простоял у двери, ожидая, пока ему откроют, а после всё же зашёл в светлую квартиру, вдыхая запах семейной жизни и вкусной выпечки. В этом доме он чувствовал себя не гостем, а настоящим членом большой семьи, в которую, как считал сам, совсем не вписывался.       Мимо пронёсся маленький мальчик, громко здороваясь с дядей. Чонгук мог только крикнуть приветствие в ответ и широко улыбнуться, уже по-человечески здороваясь с хозяйкой квартиры. Чжи Ын, молодая мама своего детского сада, улыбнулась гостю в ответ, крепко его обняла, а потом потребовала отдать ей пальто, чтобы повесить в шкафу.       – Ты сегодня как-то рано. Что-то случилось? – они вместе проходят на кухню, где запах выпечки был ещё ярче.       – Да нет. Я просто расправился со всеми делами, решил к вам заскочить, меня здесь не было сколько? полторы-две недели. Соскучился по вам, – честно заявляет Чон и снова улыбается, когда в помещение вбегает девочка шести, а за ней заходит Джун.       Девочка сразу же бежит к гостю, запрыгивает к нему на колени и крепко обнимает. Её отец жмёт руку другу и подходит к холодильнику, чтобы достать оттуда сок для детей, а себе, к сожелению, покрепче ничего.       – Сол Хи, слезь с дяди, ты его раздавишь, – командует женщина, копошась возле плиты.       – Неправда! Я лёгкая, как пёрышко. Правда же, дядя Чон?       – Конечно, золотко. Не верь маме, сиди, – Чонгук снова улыбается, аккуратно приобнимая девочку, а когда в дверной косяк кто-то врезается, немного пугается, чуть ли не вскакивая на месте.       Маленький разбойник, не рассчитав скорость, врезался в угол, чуть пошатнулся, но в итоге поднял палец «вверх», уверяя, что с ним всё в порядке. Именно на таких моментах Чонгук иногда задумывался, что хочет тоже так: семью, детей, красивую жену (или нет), просто кого-то рядом, чтобы не было так одиноко, чтобы кому-то можно было отдать свою любовь и заботу, чтобы кто-то проводил с ним холодные вечера, а в квартире слышался детский смех. Иногда Чон думал, что уже нашел такой вариант, но он был не то, чтобы проигрышный, он был нереальный.       И как бы повторить судьбу друга ни хотелось, Чонгук никогда не завидовал Намджуну, потому что у каждого своя жизнь. Ему нравилось, что у друга есть двое детей, любящая, красивая жена, квартира, машина и даже кошка, любимая работа и прекрасный товарищ. Джун к своим 35 годам был финансово обеспеченным, его красавице-дочке было 6 лет, а сыну-разбойнику каких-то 4 с половиной. Чонгуку это нравилось, но представить себя в роли отца он не мог, казалось: он в этом прогорит.       – Как у тебя неделя прошла? Что нового? – интересуется Чжи и ставит на стол тарелки с запечённой курицей и рисом.       – Да всё по-старому: дом-работа, работа-дом.       Джун хитро щурится, разливая детям по стаканам сок.       – Врешь, – заключает глава семейства и растягивает губы в улыбке, отодвигая приборы в сторону сидящего недалеко сына. – Я знаю другую правду.       – Ну, если ты про моего ученика, то тут всё плавно и тихо. Я не собираюсь к нему лезть, это аморально и дико.       – Ты прав. Но что тогда?       – Закончу работу, уеду обратно. Тут каких-то пару месяцев нужно проработать, – Чонгук дёргает плечами, потому что даже ему эта тема, которую сам же начал, очень неприятна.       Он не хочет никуда уезжать, он хочет остаться здесь, жить, творить, работать и всё в ту же степь.       – Что насчёт вас? Какие-то новости есть? – Чонгук отпускает девочку, чтобы та заняла место за столом рядом с братом.       – Да нет, всё тобой увлечены. Ждём, когда ты найдёшь смысл приходить домой пораньше.

***

      Хорошо ли болеть в начале ноября почти перед самым днём рождения? Вообще нет. Учитывая, что его праздник выпадал на вторник следующей недели, совсем не клёво. А то, как жахнула температура с самого утра, когда Юнги проснулся собираться на занятия, ну совсем плохо. А ему Чонгук говорил, что нужно надевать куртку, когда выходишь курить. А он что? А он лазил на балкон так, в чем было, иначе бы мать что-нибудь заподозрила.       Отписавшись друзьям, что всё нормально, парень положил голову обратно на подушку и прикрыл глаза. Он сначала хотел написать математику, но потом подумал, что это будет лишним. Мама ушла на работу, отвела Лу в садик, а его оставила одного валяться в постели, перед этим откормив таблетками и жаропонижающим. Оставалось только лежать и ждать, а Юнги и вовсе заснул, довольный таким выбором. Ему снилась какая-то абсолютная ерунда, но её подросток не запомнил, когда открыл глаза. На часах уже было около трёх часов дня, потому спать дальше было уже некуда.       С горем пополам прокашливаясь, всё ещё мучаясь от дикой усталости и снова поднимающейся температуры, Мин взглянул на дисплей телефона, где высветились сообщения от друзей и, что самое главное, от Чонгука. Фашист: А я просил носить шапку. Как ты там? Сильно плохо?       Всего пара каких-то сообщений, но как же греет душу. Он уже собрался печатать ответ, но его оторвал звонок в дверь. С горем пополам поднявшись, юноша, закутанный в одеяло, дошел до двери и открыл её, а когда заметил на пороге немца, чуть не упал в оброк, но вместо этого закашлял.       – Привет, простудник. Давно помираешь? – Чон вошёл в квартиру, закрыл за собой дверь, сам снял пальто, разделся, пока больной прошлепал босыми ногами в свою комнату.       Покачав головой, мужчина зашёл за подростком, взглянул на то, в каком гнезде спит его ученик, а затем полез в чужой шкаф на поиски носков. Юнги ничего не говорил, он молча следил за тем, как его преподаватель по математике сейчас роется в его вещах, чтобы что-то отыскать. А когда Чонгук вытащил пару носков, пазл встал на место.       – Вы не боитесь, что я вас заражу? – не своим голосом произнес Мин и снова закашлял.       – А мы что, с тобой целоваться будем? Не боюсь.       Чонгук пошутил, но шутку парень не оценил совсем, краснея от того, как мужчина надевал ему на ноги носки. Это было мило.       – Ел что-нибудь? – подросток отрицательно покачал головой, и тогда математик укатил на кухню.       Спустя каких-то пятнадцать минут на тумбочке возле кровати стоял поднос с едой, а на самой кровати сидел Чон, зло сузив глаза. Мужчина резко дернулся вперёд и прижался губами ко лбу больного, проверяя на температуру.       Так надёжнее. Юнги бы хотел, чтобы так к его губам прижимались.       – Да ты горячий. И это не комплимент, – ругается Чон, он что-то бормочет на немецком, пока вручает найденный на кухне градусник.       Результат шокировал даже его. А Мина он не удивил. Всё же это чувствуется, особенно – высокая температура под 38,5. Немного страшно, совсем чуть-чуть. Он не хочет умирать молодым. Но вряд ли Чонгук позволит ему умереть.       – Надо поесть и выпить таблетки, – мужчина берет в руки поднос и ставит его на колени уже севшему рядом Юнги. Еда доверия не вызывала, хотя выглядело всё очень вкусно.       Горло болело адски, будто его раздирали крюками, но парень кое-как нашел в себе силы запихнуть две ложки теплого супа в рот. На большее его не хватило.       – И всё? Мин, не заставляй меня ругаться.       – Да я не могу больше, – севшим голосом произнес подросток и прижался к спинке кровати. Если бы ему было куда лучше, можно было бы даже пофантазировать на тему математика, сидевшего рядом.       – Ещё одну. Давай, – просит Чон и пододвигает ложку к губам ученика.       Глядя на такого сосредоточенного преподавателя, Юнги невольно улыбается. Ему нравится эта непонятная забота, эти резкие фразы, сказанные приятным голосом, эти обеспокоенные взгляды, но это всё действия по отношению к ребёнку, а ему нужны взрослые мысли, слова, обещания. Он же не ребенок уже, ему через неделю 18 исполняется! И всё же, в какой-то степени юноша чувствует себя недостойным даже чужого взгляда. Кажется, они с разных планет: Чонгук весь такой правильный, интеллигентный, холодный и неприступный, а Юнги живой, невоспитанный и дурашливый. Эта разница чувствуется, как бы близки они не были, а это ранит. И с этим ничего нельзя сделать, потому что люди не меняются. Нельзя по щелчку пальцев повзрослеть, но если бы такая возможность была, Юнги бы ей воспользовался, лишь бы казаться ближе к человеку, похитившему его детское сердечко.       – Поспи. Нужно поспать, – Чонгук отставляет в сторону посуду.       – Полежите со мной? Недолго. Пока я не засну, – парень неловко кусает губу, даже боясь представить, с каким адским желанием его сейчас пошлют на кудыкину гору.       – Недолго. Мне нужно уехать по делам минут через пятнадцать, так что давай в темпе вальса.       Только сейчас Мин замечает, что его преподаватель одет в черную рубашку, брюки и с аккуратно уложенными волосами. Он выглядел идеально, приковывая к себе взгляды. Наверняка на свиданку какую-нибудь идёт, с какой-нибудь красивой девушкой, чтобы потом закрыться с ней в квартире и долго целоваться. Внутри просыпается жгучая ревность, от которой невозможно избавиться.       – Ну? Ты подвинешься? Или мне тут сидеть? – наконец-то вырывает из раздумий голос Чонгука, переворачивая всё внутри.       Юнги отодвигается от края, позволив учителю прилечь рядом. Он делает это аккуратно, чтобы не помять на себе вещи. Подросток как-то не спрашивает, он молча укладывает голову мужчине на грудь и засыпает, вдыхая запах цитрусовых.

***

      Расправившись со всеми делами уже под вечер, Чонгук едет домой, постоянно поглядывая на телефон, мирно стоящий в держателе на панели. Последнее время от чересчур нервный. И это не особо прикольно. Сжав руками посильнее руль, мужчина выругался, когда остановился за какой-то машиной. Очередная пробка. Куда вечером воскресенья едут все эти люди? Неужели у них нет семьи, которая ждёт дома?       Раздаётся звук уведомления, а на экране высвечивается сообщение от Юнги. Приходится взять телефон в руки и открыть диалог, пока пробка никуда не двигается. Kätzchen: Вы так незаметно ушли. Я проснулся и испугался поначалу. Как настроение? Вы разобрались с делами?       Эти сообщения греют что-то внутри всегда холодного Чонгука, потому немец чуть-чуть улыбается, принимаясь печатать ответ. Ему всё равно некуда спешить.

Вы: Я уже со всем разобрался и еду домой. Ну, как еду... Стою в пробке. Температура спала? Ты поел?

      Ответ прилетает незамедлительно, будто парнишка по ту сторону экрана сидел и ждал этого сообщения, а Юнги никогда никому не признается, что в действительности сидел и ждал, словно верный Хатико. Kätzchen: А можно я вам позвоню?       И звонит, дождавшись положительного ответа. Чонгук снова улыбается, понимая, что его улыбку не видят. Он включает громкую связь и ставит телефон в держатель, чтобы внимательнее следить за дорогой. И всё же этот звонок такой неожиданный, но приятный.       – Я чувствую себя лучше, – сразу же отвечает Юнги. В динамике что-то гремит, видимо, он капается в холодильнике с кастрюлями. – Мама ушла к подруге, а Лу смотрит в спальне мультики. Мне стало скучно, а вы стоите в пробке. Ну я и подумал...       – Правильно подумал.       – Меня ещё пару дней не будет в школе. Передавайте моим привет, а-то я им даже не ответил сегодня, так болело всё тело.       Чонгук хмыкает, а после согласно мычит, довольный тем, что пробка потихоньку начинает двигаться. Однажды он доедет до дома.       – А я решил порисовать, так как не чувствую себя таким уж говном. Э, простите, – подросток затихает на какое-то время, а потом продолжает. – Хотя, что тут такого. Мы же не в говне копаемся. Да и в чужом нижнем белье иногда можно.       – Кхм, Юнги... Думаю, иногда тебе стоит промолчать.       – Но почему? Разве плохо, когда человек высказывает своё мнение? – казалось, подросток начинает злиться, закипать. Он громко хлопает дверями, всё ещё бурча что-то в трубку.       – Иногда это лишнее. Понимаешь?       – Не понимаю, но пытаюсь, – выдыхает Юнги. – Ладно, я, наверное, пойду. Дел ещё много. Математику решать, дрочить...ой. Вы этого не слышали.       Чонгук делает глубокий вдох, чтобы привести мысли в порядок. Ему совершенно не обязательно знать, что собирается делать его ученик. Но... Никаких «но», особенно, если это касается чисто личной жизни. Они скомкано прощаются. Первым отключается Юнги, что-то шепнув про красивый голос, но немец так и не понял, точно ли он сказал это слово или там был «волос», это глупо, конечно, но хочется себя в этом заверить.       Стоит остаться одному, как его снова накрывает апатия и совершенное нежелание что-либо делать. Чонгук возвращается домой, пролистывает почту в надежде увидеть письмо от матери и качает головой, когда ничего не находит. Как-то сам собой упрятанный давным давно куда подальше ви́ски сейчас стоит перед преподавателем, который и пить в одиночестве никогда не садился, а сейчас столько всего навалилось, что иначе не было возможным.       Допивая уже второй стакан, прекрасно понимая, что завтра ему на работу, Чон улыбается, стоит экрану телефона засветится в новом сообщении. Снова Юнги и снова с каким-то приключениями. Этот мальчик последнюю неделю не выходил у него из головы. Нет, врёт, это началось куда раньше, а сейчас Чонгук просто не знает, как это лечится. Он думал, что это просто чертова симпатия, что ему просто нравится такой типаж парней, но понял, что нихрена ему не нравятся маленькие сопляки со смазливыми личиками, ему не нравятся грубияны и недотепы, эти школьники и школьницы, никто кроме Мин Юнги, так неудачно свалившегося ему на голову. Kätzchen: Слушайте, я тут послушал одну немецкую группу. Румштун, вроде. Или нет.       Чон усмехается с глупостей этого пацана, но всё равно начинает писать ответ.

Вы: Рамштайн, Юнги.

Kätzchen: Да, вот оно. Вы же немец. Вы слушаете их песни? Ну, там, знаете, пока едете на работу. Или когда везли мне чай. Слушали?

Вы: Нет, не слушаю. Иногда, очень редко. И не потому, что я из Германии. Предпочитаю лёгкий рок. Сатанинская бурда мне не очень нравится.

      Пить этот мужчина умеет, потому даже с двух стаканов с ним ничего не случилось. Обычно он знает свою меру и не пытается написаться больше положенного. Просто, зачем? Чтобы упасть без памяти на диван и лежать вонять? Ну уж нет. Да и в таком состоянии он начнёт творить какую-нибудь хрень. Остаются не очень приятные впечатления у других через 20 часов отходняка. Kätzchen: Вам идёт. В смысле, вы ассоциируетесь с ними. Особенно с песней Rein raus.       Чон округляет глаза, внимательнее вчитываясь в сообщения собеседника. Ему не кажется? Как раз-таки он знает перевод этой песни, но знает ли Юнги. Это вряд ли, конечно, хотя, он мог забить в интернете.       Умный мальчик.

Вы: Необычный выбор) Мне нравится. Спокойной ночи, Junge.

      Мальчишка пишет что-то еще, но Чонгук не обращает никакого внимания на это, он уже убирает телефон, отодвигая его в сторону, а сам бредёт в сторону душа, один раз по ошибке ударяясь ногой об косяк.

***

      – Помогите мне, – шепчет в трубку Юнги, развалившись на кровати. Два часа ночи, а он звонит своим друзьям в надежде, что они ещё не спят. А они ещё не спят, хотя кому-то рано вставать на занятия.       – Что у тебя случилось, что ты оторвал меня от сна? – кажется, Хосок всё же спал, точнее, только лёг.       – У меня проблема вселенского масштаба.       Юнги говорит ещё тише, чтобы его точно никто не услышал. Он специально даже окно закрыл, чтобы даже не подслушали, хотя он жил не на первом этаже. Просто кое-кто параноик или пытается им казаться.       – Короче, я... у меня... он... – вдох, выдох. – Я, кажется, влюбился в немца.       На другом конце трубки раздаётся тяжёлый выдох.       – Блять, Юнгеш, я тебя уебу. Я-то думала, что ты там помираешь от температуры, а ты просто влюбился, – чуть громче, чем остальные, говорит Иса.       – Что значит «просто»? Я в своего учителя-мужика втюрился по самые не балуйся.       – Ну вот они, стадии принятия: отрицание, гнев, торг, депрессия и вывод. Поздравляю тебя, ты теперь официально влюблен, – не унимается девушка, заставляя Хосока тихо хихикнуть.       Юнги падает на подушку, слегка ударяясь головой об спинку кровати. Вот он попал. На миллион долларов. Выбирайся теперь отсюда сам, счастливчик, пока этот Чон Чонгук тебя не загреб с головой. А с головой, как известно, у Мина проблемы.