Останься до завтра

      – Здравствуй, сын. Как ты живёшь? – в трубке раздается родной, но давно забытый женский голос. В нём уже нет той привычной ласки, тех клочков заботы, за которые раньше цеплялся Чонгук. Теперь этот голос стал холодным и чужим.       Мужчина поежился будто от холода, и оглянулся назад, чтобы проверить, не подслушивает ли одно любопытное чудо.       – Привет, мама. Признайся, ты же мне не поэтому звонишь. Что случилось?       – Прости, Чонгук, – негромко говорит в трубку женщина, но её прекрасно слышно. – Отцу стало плохо. Его забрали в больницу вчера вечером. Оказалось, у него был инсульт.       Чонгук сглатывает и снова оборачивается к двери, за которой что-то хлопает.       – Мне приехать? – осторожно спрашивает мужчина, начиная ходить из угла в угол.       – Нет. Нет, не нужно. Отец не хочет тебя видеть. Но ты нужен мне. Можно... можно я иногда буду тебе звонить?       – Конечно, звони, я всегда здесь, – как-то грустно заявляет математик. – Как...он?       Говорить с матерью спустя столько лет молчания между ними было неловко. Чонгук просто не мог найти слов, не знал, как подступиться, он прекрасно понимал, что на том конце провода уже не родной человек, там только давно забытая знакомая с рваным прошлым, которое так долго пытался выкинуть из головы математик.       Подслушивать не хорошо, этому учили с детства, но Юнги в своём репертуаре пренебрёг этим правилом и встал недалеко за стеной, пытаясь понять: о чём говорил Чонгук с неизвестным абонентом. Немецкий не особо понравился в таком ключе школьнику, поэтому он уже собирался уйти, пока не услышал родную корейскую речь. О чём именно шёл разгорв, понять не получилось, так как слышал парень только фразы Чонгука и его тяжёлые вздохи. Всё же решив, что правильным будет уважать чужие границы, Юнги отправился в сторону спальни, чтобы отыскать там свои вещи и не ходить в чужих.       Они сталкиваются уже на кухне, когда туда заходит подросток. Он смотрит на понурого немца, который, очевидно, не хочет выдавать своего состояния и старается изо всех сил улыбнуться. А Юнги обнимает его за торс, носом уткнувшись в щёку.       – Неприятный разговор? – шепчет школьник, ещё сильнее прижимаясь к тёплому телу.       – Вроде того. Не бери в голову. О, я тут вспомнил, что у меня осталось вино после праздников. Не хочешь немножко? Разрешаю.       Было сразу понятно, что Чонгук старается перевести тему и отвлечь от вопроса о прошедшем разговоре. Мин не стал настаивать, но от вина отказался, получая лёгкий поцелуй-бабочку в уголок губ.

***

      Урок корейского только что закончился, потому ещё несколько минут ученики пытались сложить вещи в портфели и выйти. Хосок с Исой побежали в столову, чтобы успеть взять им еду, а Юнги торопиться никуда не собирался, желая заскочить на перемене к Чонгуку. С того запомнившегося разговора преподавателя на балконе прошло уже около двух недель, но парень всё равно пытался всё понять и сопоставить. Они всё так же были близки, иногда на переменах встречались, но не больше положенного, чтобы это не перешло в массы.       Юнги уже собирался уходить, но его оставили двое ребят из параллели, припечатав к холодной стене. Выглядели они чуть больше самого школьника, потому и сил у них было куда больше.       – Так-так-так. Кто это у нас тут? Мин Юнги, верно? – перед парнем вырос третий бугай, совершенно не смахивающий на школьника. – Мне тут птичка напела, что ты в голуби заделался. Это правда?       Парень пытается прокрутить в голове всех знакомых, которые могли знать о его ориентации, но никого кроме самых близких друзей у него и не было, но вряд ли они стали бы распространяться о таком даже в шутку. Тогда кто?       – Ты этой птичке перья повыщипывай, – огрызается парень.       Его смиряют недовольным взглядом несколько секунд, а потом кидают на пол. Первый удар приходится в ребро носком ботинка, сказать, что это больно – ничего не сказать. Второй удар попадает по бедру, а потом Юнги их не считает. Он даже не пытается дать отпор, как сделал бы это раньше, сейчас он просто лежит лицом к паркету, прикрывая голову руками и поджимая к себе ноги, лишь бы перестали бить.       – Меньше хлебальник открывать свой будешь, пидорас, – всё в такой же манере заявляет "вожак стаи" и хватает Мина за волосы, отрывая голову от пола.       – Тебя за такие слова в рот на улице кто-нибудь поимеет, – выплёвывает Юнги и тут же получает по лицу.       Сил бить в ответ просто нет. Его тошнит, перед глазами всё плывёт, а желание самокикнуться растёт в геометрической прогрессии. Получить второй удар по лицу не позволяет вошедшая в класс учительница. Вот только разобрать её речь Юнги уже не а состоянии: он последний раз моргает, а после проваливается в темноту, теряя последние силы.

***

      Первое, что видит перед собой Мин когда открывает глаза – белый потолок. Он поворачивает в сторону и замечает такую же белую стену. Приподнять голову получается только слегка. В следущий миг шея отдаёт болью, перед глазами появляются тёмные круги, и тогда Юнги опускает свою тяжёлую ношу обратно на подушку.       Каждый вздох даётся парню с трудом, отзываясь болью в рёбрах. Школьник старается не двигаться, но крутит головой, медленно вдыхая запах медикаментов и стерильности. Больница. Это ощущение ни с чем не перепутать. И если так подумать, прикинуть и поразмыслить, то последний раз в подобном месте Мин оказывался лет десять назад с острой болью в животе, когда ему вырезали аппендицит. И спустя лет десять он снова здесь, но на этот раз по другой причине. Встать – дело гиблое, а лежать здесь одному совсем не хочется. Позвать кого-нибудь на помощь? А вдруг сбежится весь персонал, решив, что пациент умирает. Но он не умирает, он всё ещё жив, либо это такой импровизированный рай.       – Ты проснулся. Как себя чувствуешь? – в дверях появляется Чонгук. Его усталый вид не скрашивает даже улыбка, а помятый халат на плечах говорит о многом, например: несколько часов беспрерывного караула рядом с кроватью.       – Паршиво. Можно попить? – первое, что приходит в голову.       – Конечно, – говорит Чон и подходит ближе к больничной кровати. Он берёт с тумбы маленькую бутылку воды и отдаёт её в руки школьника, попутно присев на край постели. – Что эти малолетние ублюдки от тебя хотели?       Юнги кривится от резкого тона своего парня(?) и закручивает пробку на бутылке, глядя куда-то в сторону.       – Ничего, – тихо бубнит себе под нос Мин и отдаёт воду в чужие руки.       – Не ври мне, Junge. Директор уже обо всём осведомлён. Такое обращение в своей школе он не потерпит, поэтому с этой троицей уже разбираются. Мне хочется знать из твоих уст о том что произошло.       – Они пришли внезапно, я даже опомниться не успел. Начали спрашивать, а не пидор ли я. Кто-то просто им рассказал о моей ориентации, но никто кроме Хосока и Исы об этом не знали, а они не могли рассказать. Они такого никогда бы не сделали.       Теперь парень смотрит вперёд, находя ответный взгляд. Чонгук подсаживается ближе, поглаживает пару раз по волосам, а затем поднимается, чтобы оставить поцелуй на макушке.       – Через пару часов тебя выпишут. Я приеду тебя забрать, а пока мне нужно съездить за дочерью, – Чонгук оставляет на тумбочке небольшой батончик Twice и отходит в сторону. – Твоей маме уже сообщили. Она приедет сразу же, как освободится.       – Маме-то зачем? – светлые волосы спадают на лицо, тогда Юнги убирает их кончиками пальцев, а затем принимается теребить одеяло. – Она же теперь волноваться будет. Блять.       – Не выражайся, Kätzchen.       Маме звонить было совсем не обязательно. Сейчас бы он вышел из больницы, всё было бы хорошо. А теперь уже конец: время упущено.       – Поедешь ко мне или домой? – вдруг интересуется Чонгук, снова подойдя к кровати.       – А можно к тебе?       – А когда я запрещал? – на его губах играет тёплая, такая родная улыбка. – Только в том случае, если ты не возражаешь насчёт присутствия в квартире Ёны. Я заберу её на пару дней перед тем, как они полетят в Японию с Лией.       Мин благодарно улыбается и кивает, совершенно не знающий какие дальше ждут трудности.

***

      – Здравия желаю, товарищ! – закричал Хосок, стоило ему только войти в палату.       Предупреждение от медсестры о том, что кричать в больнице нельзя, его совсем не останавливало.       – Ну вы даёте, – Юнги внимательно оглядел большой пакет с вкусняшками, которых так не хватало пару часов. – А покурить?       – Врач сказал, что курить нельзя. А Чонгук вообще запретил тебе давать сигареты, – неожиданно заявила Иса, открыв баночку с молочным коктейлем и запихнув её в руки пациента. – Как себя чувствуешь?       – Будто меня трактором переехало. А вы чего тут?       Хосок уселся на рядом стоящий стул, а на вопрос чуть с него не навернулся.       – Как это чего? Наш друг в больнице, а мы шляться где-то будем? Ну ты приколист, – ответил за девушку Чон. – Мы так и обидеться...       Дверь в палату открылась, не успел парень договорить заветной фразы. В палате спустя секунды две зазвучал приятный женский голос, а затем показалась низенькая женщина в холодном пуховике, явно не новом, с красными от холода на улице щеками и счастливыми глазами, сверкающими в свете больничных ламп.       – Я вас прервала? Простите, ребят, – Джина слегка поклонилась и подошла к постели, на которой лежал её сын. – Ты как, Юнги? Всё хорошо?       – Да всё хорошо, мам. Правда. Не волнуйся ты так, – школьник улыбается через силу, не сводя взгляда с женщины, о которой не переставал беспокоиться.       Усталый взгляд, уже до селе встречающийся, но всегда теплые руки, которыми она держит бледную кисть сына, замечая, как он изрядно потерял в весе. Хосок с Исой кивают другу, жестами попросив им потом написать, а затем скрываются за дверью.       Ничего в их отношениях не поменялось, но почему-то Юнги было боязно смотреть матери в глаза, будто она знала обо всём, что скрывал в себе парень. Знала ли она про Чонгука? Вряд ли. А если узнает, то как отреагирует?       – Врач сказал, что через часок тебя можно уже забрать домой, – Джуна улыбнулась сыну, явно горящая желанием отвезти своего мальчика в их скромную обитель и вкусно накормить.       – Мам... Я хотел поехать к Чонгуку.       Слова давались с трудом.       – К Чонгуку? – удивляется женщина. – Прости, я не имею ничего против, но он точно не против? Взрослый человек, вдруг у него много работы.       – Со своими делами я справлюсь, будучи ещё и ответственным родителем, – появляется в палате Чон, держа на руках маленькую принцессу. – Я не против, миссис Мин.       Женщина тает от вида такой прелестной девочки трёх лет. Джина встаёт с постели и подходит к гостю, начиная разговаривать со слегка напуганным ребёнком. На всеобщее удивление, Ёна достаточно быстро идёт в руки незнакомой тети и начинает вести беседу с ней. Заверив, что они пойдут купят какую-нибудь вкусняшку зайке, Джина вместе с ребёнком уходят из палаты, оставляя за собой тишину.       Чонгук присаживается на кровать, тянется к лицу парня и оставляет на носу исчезающий поцелуй. Он скучал.       – Твоя дочь милая, – шепчет Юнги, всё ещё находясь в опасной близости с учителем, который не спешит отодвигаться.       – Вся в меня, – смеётся Чон и резко дёргается в сторону, стоит в палату войти девушке в медицинском халате.       Ещё одна капельница.

***

      Всё произошло слишком сумбурно: больница, выписка, поездка домой к математику, ужин...и вот они смотрят какой-то детский мультик, рассевшись на диване. Ёна уже начинает засыпать, потому Чонгук принимает решение отвести дочку в кровать. Он быстро встаёт, подхватывает девочку на руки и идёт вместе с ней в сторону спальни, оставив за собой такого же засыпающего ребёнка.       Возвращается мужчина только через минут пять, когда дверь в комнату прикрыта, а телевизор показывает заставку какого-то видео из Ютуба.       – Ну, что ты, маленький, устал? – Чон подходит к разложенному дивану, на котором им придётся спать вместе, так как к дочке вдвоем идти как минимум странно.       – Спать хочу, будто неделю не спал, – бурчит Юнги, укладываясь на подушку, но затем тянется руками к широким плечам, чтобы притянуть математика к себе. – Ты же со мной будешь спать?       – Куда я денусь?       Чонгук накрывает мягкие губы поцелуем, быстро проводит по ним языком и отстраняется, чтобы потянуться к телефону и проверить уведомления.       Что за срочность? Эти необъяснимые и непрокомментированные действия немного пугают юношу, заставляя в голове всплывать догадки и мысли, совершенно неприятные их владельцу. Юнги хочет верить, что Чонгук от него ничего не скрывает, но это всё очень и очень сложно как в понимании, так и в обуздании собственным разумом. А если всё-таки что-то скрывает? Любовник? Любовница? Проблемы на работе? Болезнь? Настоящая жена? Парень в своих догадках прерывается, когда к нему возвращают внимание.       Чонгук не пытается приставать, он аккуратно целует в шею, вдыхая запах своего геля для душа, а затем ложится рядом, заставляя закинуть на себя одну ногу.       – У тебя всё нормально? – шепотом спрашивает Мин, вырисовывая на груди через ткань футболки невидимые узоры.       – Ещё бы. Только за тебя переживаю. Болит что-то?       Умеет же поменять тему. И не придраться.       – Ничего. Думаю, завтра можно в школу идти, – предлагает парень, но его жёстко стопорят.       – Какая школа? С ума сошел, Junge? Тебе пару дней отлежаться надо. Успеешь ещё сходить. Завтра ты точно никуда не идёшь.       Чон заботливо натягивает на упрямого подростка одеяло и целует в залюбленную светлую макушку.       – А ты пойдешь?       – А как же? – вздыхает математик, листая видео на Ютубе. – Мои занятия никто не отменял.

***

      Просыпается Юнги не от пения птиц за окном, не от детского смеха и даже не от шёпота преподавателя на ухо. Открывает глаза парень под агрессивные голоса, доносящиеся со стороны коридора. Идти туда не хотелось совсем, но разобрав среди потока слов голос Чонгука, парень всё же вылазит из-под одеяла, чтобы хотя бы подойти и послушать (подслушать).       Мин не выглядывает, притаившись за стенкой, зато слышит всё чётко и может разобрать фразы и выражения.       – Я говорила тебе, что не собираюсь с этим мириться, – произносит женщина. – Никто с твоими загонами мириться не будет никогда. И отец твой сделал правильный выбор, отказавшись от человека, недостойного его. Ты жалок, Чонгук, просто признай.       – Ты пришла в 7 часов утра в мою квартиру для того, чтобы высказать мне своё недовольство? – вздыхает Чон, поправляя на себе рубашку. Он-то уже давно встал, чтобы в скором времени отправиться в школу вести занятия.       – Я пришла забрать свою дочь.       – Это и моя дочь тоже, между прочим, – как бы намекает математик, сложив руки на груди. Разговоры, касающиеся своего ребенка, он всегда воспринимал остро. – Давай не вмешивать в личное нашу дочь, воспитаем её достойно.       Лия настроя своего бывшего мужа совсем не поддерживает, только громче цокает каблуками по светлому паркету.       – Я бы поспорила с воспитаем, которое ты можешь ей дать, но вспоминаю, что её дорогой папочка работает учителем.       Невыносимая женщина.       – Поговорим об этом как-нибудь в следущий раз. Послезавтра я заеду проводить Ёну, – чётко говорит Чонгук, опускаясь перед дочерью на корточки.       В своём розовом теплом комбинезончике его девочка похожа на маленькую елочную игрушку с глазками-пуговками и губками-бабочками. Куколка, а не девочка.       И эти мысли вызывают чистую улыбку, которую Ёна перехватывает, улыбаясь в ответ отцу.       – Пока, моя маленькая принцесса. Завтра мы с тобой ещё погуляем, – ласково говорит Чон, целует девочку в уголок губ и отпускает к маме на ручки.       – Пока, пап! Па-ап, пока! – кричит радостно ребенок, когда они вместе с мамой прощаются с мужчиной.       Чонгук ещё недолго машет рукой, провожая своё самое дорогое чудо, а затем оборачивается и идёт в сторону кухни, чтобы сделать себе кофе.       Юнги входит следом почти сразу, даже не скрывая всего акта подслушивания. Он падает за стол, где уже стоят тёплый чай и тарелка с кашей, какие-то конфетки в вазочке вместе с печеньем. Парень к завтраку не притрагивается – ждёт, когда Чон сядет рядом с ним.       Чонгук не садится рядом – стоит у столешницы с чашкой кофе. Его волосы аккуратно уложены, губы поджаты, а взгляд мечется из стороны в сторону, что порой Юнги кажется, будто немец готовит план по захвату Франции и Польши. А такое может быть. Это же гены, все дела. Но возвращаться к теме Великой Отечественной хочется меньше всего, учитывая, что Юнги знает только то, что немцы когда-то сражались с русскими. Больше фактов о далёкой России, где он бы хотел когда-нибудь побывать, не знает.       – Завтракай. В обед обязательно что-нибудь себе приготовь, только кухню не спали. У меня сегодня семь уроков и электив, так что вернусь поздно, – Чон делает глоток своего приятно пахнущего напитка и улыбается уголком губ, всё же отрываясь от гарнитура, чтобы подойти к школьнику.       – Может мне лучше пойти на занятия?       Было как-то неловко оставаться в чужой квартире, пусть эта квартира и принадлежала его (парню)? Кто они друг другу на самом деле выяснить так и не удалось.       – На какие занятия, дурачок? – вздыхает. – Дома сиди, тебе поправиться нужно. Справку я сам занесу в учительскую. Давай пару дней хотя бы отлежишься. Можешь пользоваться здесь всем, чем захочешь. Чувствуй себя как дома.       – А что с твоим отцом? – вдруг спрашивает Мин, закусывая губу.       Он прекрасно слышал, что Лия говорила что-то про отца Чонгука. Игнорировать это было просто невозможно.       – С моим отцом? А, ты про это. Ну, когда мне было 19 отец отказался от своего сына и выгнал его из дома, – с нарисованной улыбкой на лице говорит математик, присев на стул напротив парня.       – То есть, ты соврал, когда сказал, что по своему желанию прилетел в Корею?       – Ну вообще-то, я не врал. Просто не договаривал, – Чон кашляет в кулак, а затем продолжает. – Отец отказался от меня, когда узнал, что его сын встречается не с красивой девушкой, а с парнем. Что я как бы неправильный, испорченный и всё в этом роде. Тогда Сохи забрала меня сюда из Германии. Здесь я и остался. С отцом я после того случая не разговаривал, хотя он знал, что я женился, потом у него родилась внучка. Ему всё ещё противно. Только не забивай этим свою красивую голову.       Юнги опускает взгляд в пол, понимая, что сейчас преградой между Чонгуком и его отцом стал он сам. Это же из-за таких, как Мин Юнги, Чон не может поговорить с отцом. Стало даже как-то больно. Он почувствовал укол совести, хотя где-то глубоко внутри понимал, что это далеко не его вина. Он-то знает что такое расти без отца. И пусть до 19 лет этот самый отец у Чонгука был, дальше же он пошел без него, а учитывая все взлёты и падения, это очень больно.       – Говорю тебе, не забивай этим голову, – просит Чон, целует парня в макушку и выходит из кухни, чтобы забрать свои вещи, оставленные в спальне.

***

      – Мин Юнги, сходи в библиотеку и принеси нам 11 книг по биологии, давай скорее, – просит уже пожилая учительница, заставляя до этого сопевшего за партой ученика подняться. Урок ещё даже не начался, но его уже куда-то гонят.       Хочется спросить «а хули я-то?», но Мин только послушно выходит из класса, спускается на цокальный этаж, на котором находится библиотека, и неспеша шагает к двери с табличкой. Не успевает парень взяться за ручку, как его резко окликает знакомый женский голос. Повернув голову, Юнги встречается с голубыми, будто светящимися в темноте глазами.       Ли Суджин стояла у стены, вся такая правильная девочка-отличница в юбке чуть выше колена и в розовой кофточке. Его одноклассница была настолько правильна и умна, что учителя иногда ставили ей оценки просто потому что «она знает», при этом ничего не спрашивая. Это некогда бесило нескольких учеников их класса, но они покорно молчали, не решаясь сказать что-то против воли старосты. Все молчали кроме Юнги, он никогда терпеть таких людей не мог, мириться с этим даже не пытался.       – Ну, как тебе повестка в травмпункт? – усмехается Суджин.       Её гадкую ухмылку видно даже в тени.       – Ну ты и скотина, конечно, – усмехается Юнги, разворачиваясь к девушке на пятках. – Это же ты их подговорила. И ты тогда была с нами в отеле. Только чем я тебе так насолил?       – А ты ещё не понял? Крутишься и крутишься вокруг Чона. Заебал уже как-то, – пай-девочка могла себе позволить так говорить, так как на этом этаже и конкретно в этом коридоре практически никто не появлялся. – Свали с дороги, пока тебя вперёд ногами не унесли.       Юнги прыскает от смеха, но затем исправляется, пытаясь не смотреть на смешащую его одноклассницу. Вот это представление. Он бы никогда в жизни до этого не додумался.       – Так ты влюбилась? Ну, родная, я тебя огорчу: тебе твои выходки никак не помогут.       – Я тебя предупредила, – девушка отвернулась и пошла в противоположном направлении, но тут же остановилась, не поворачиваясь к собеседнику лицом. – Не ломай своему любимому учителю жизнь выходками, ему нужно жить дальше, а ты его тормозишь. К слову, сегодня он улетает в Германию, подальше от тебя.       Не может быть. Этого просто не может быть. Юнги срывается с места, совершенно забыв про просьбу учительцы взять книги из библиотеки. Он быстро поднимается на третий этаж по лестнице и бежит прямо по пустому коридору, так как урок уже начался. Парень подбегает к кабинету математики, который был отведен Чонгуку, дёргает за ручку, но дверь не поддаётся. Закрыто? Не может быть. Мин сглатывает и дёргает снова, но результат остаётся прежним.       Юнги касается холодного дерева лбом, прикрывая глаза. Нельзя плакать. Нельзя, сука, слышишь. Подумаешь, тебя оставили, подумаешь, бросили. Подумаешь. Сука. Подумаешь и поймёшь, что все в этой жизни конченный ублюдки, что нельзя влюбляться. Подросток дрожащими руками достает телефон, набирает номер Чонгука, но спустя всего минуту автоответчик говорит, что абонент находится вне зоны действия сети. Он выключил телефон. Чтобы какой-то сраный мальчик не заебывал его звонками.       Что ж, ладно, такова его судьба. Не всем в этой жизни везёт, это не сказка, чтобы всё сбывалось. Конечно. Почему бы и нет. Он не будет убиваться по тому, кто его слёз не ценит. Забудет, больно будет, но он забудет и начнёт всё заново. Юнги кивает сам себе, стирает сопли рукавом толстовки и отправляется обратно за книгами. А перед дверью в кабинет стоит уже минут через пять.       – Ну и почему так долго? – игнорируя красные глаза ученика, спрашивает женщина.       – Извините, заблудился, – врёт Мин, раздаёт всем на парты по учебнику, берёт один себе и садится рядом с Хосоком, который на него смотрит косо.       – Что с тобой, чувак?       Так хочется соврать.       – Чонгук вернулся в Германию. Даже мне ничего не сказал. Ну и плевать, – теперь Юнги улыбается во все 32, пытаясь таким образом заглушить свою боль. Или показать то, как он счастлив.

***

      Не спалось, хотя он не спал уже больше суток. Под глазами вырисовывались круги, а в груди что-то жутко жгло. Всю ночь парень то и делал, что рисовал. Сначала это были обычные наброски деревьев, потом размытые силуэты, которые вследствии все как один превращались в Чонгука, по которому парень скучал уже второй день. Чонгук не звонил, не писал, хотя до этого ему написал Ким Намджун и попросил сильно не обижаться на мужчину, так как это была вынужденная мера. Да плевать он хотел, если честно. Уже плевать.       Сейчас сил не было ни на что. Листы, вырванные из скетчбука валялись вместе с карандашами и разорванной клячкой на полу, там же, где и стояло три кружки . Почему три? Да потому что мыть одну было лень, а пил он и чай, и кофе, и потом что-то ещё.       Дверь в комнату с лёгким скрипом открывает и за ней показывается женский силуэт.       – Юнги, ну что с тобой? Ты всю ночь не спал, да? – она вздыхает и подходит к кровати сына, чтобы присесть рядом. – Скажи честно, что произошло?       – Да нормально всё, сейчас спать лягу. Правда, мам, всё окей. Иди отдыхай, ты, наверное, устала после смены.       Женщина качает головой, даже не пытаясь уйти.       – Ты всё всегда можешь мне рассказать. Поспи, а я что-нибудь приготовлю, – она тепло улыбается сыну и уже после встаёт на ноги.       Спать не хотелось. Юнги тупо смотрел в одну точку ещё минут пятнадцать, потом заставил себя встать и пойти хотя бы умыться.

***

      Погода в Берлине была не на стороне немцев. Дороги заметало, пусть и был конец января. Чонгук сглупил, когда решил не брать куртку, а ехать в пальто. Пусть Европа вам не Камчатка, но здесь в это время было действительно холодно, куда прохладнее, чем в том же Сеуле, где снег таял в геометрической прогрессии.       Удивительно, как изменился город за десять лет. Открылись новые магазины, поменялись расположения некоторых точек, а с улиц до сих пор не сняли новогодние украшения, так что весь город и с утра пораньше и всю ночь полыхал в огнях. Но самым интересным местом стала излюбленная баварская забегаловка, которую в свои школьные годы Чон никогда не обходил стороной. Сегодня она почти не поменялась, стояла всё на том же месте, там так же приветливо улыбались посетителям хозяева в виде пожилой супружеской пары. Но сегодня туда заходить было как-то некогда. Сегодня Чонгука ждал дом, порог которого он переступил спустя десять лет.       – Чонгук...сынок, – со входа прорыдала мать, кинувшись на своё чадо с объятиями.       Мужчина слегка напрягся, уже немного отвыкший от чистого немецкого языка со всех сторон, который сейчас наполнял этот дом. Чон с тяжёлым грузом на сердце всё-таки приобнял мать. Другого выбора просто не было. Они вместе прошли в зал, где собрались почти все члены их огромной семьи. Кто-то сидел на диване, кто-то ходил с этажа на этаж, кто-то вытирал слёзы платком, но всех объединяло одно: общая скорбь.