С нуля

      Дела потихоньку налаживались. Это было удивительно и радостно. Мои соцсети пополнялись постами и видеоуроками, сборник рецептов разрастался, — Никки не успевал за моим темпом, но буклет выходил очень красочным и даже на вид вкусным, — число подписчиков — путь и медленно — росло. Были и заказы — не очень частые, но приятные. Заказы были и у Ноа. В какой-то день он даже от смены в клубе отказался ради нескольких клиентов, готовившихся к выпускному балу в школе. Ему это его новое занятие явно нравилось больше, чем работа официантом.       Пусть мы еще не гребли деньги лопатой — до этого было ох как далеко, — и все же я вновь начал вести бюджет и собирался заняться созданием накоплений.       — Ноа, у тебя есть две монеты по пять единиц? — спросил я как-то вечером.       — Да, есть, а что? — отозвался он с кровати: отдыхая в свой долгожданный выходной, он полусидел на ней и читал.       — Поменяешься со мной на десятку?       — Без проблем, — он встал с кровати, достал две монеты и обменял на мою — в этом вопросе он отчего-то был до невозможного ужасно упрям и щепетилен: его деньги считались «нашими» деньгами, а мои — «моими». Все это навевало на мысль о том, что мы состояли в супружеских отношениях, в которых он обеспечивал семью, а я — работал ради того, чтобы не скучать.       Любого другого это, вероятно, устраивало бы, однако я все же собирался однажды отплатить ему за все, что он для меня сделал, поэтому начал вести учет своего растущего не по дням, а по часам долга.       Получив две монеты, я удовлетворенно выдохнул: мой паззл наконец сложился.       — Что ты делаешь?.. — спросил Ноа с интересом, усаживаясь на стул напротив меня и разглядывая стол.       — Откладываю, — пояснил я, продемонстрировав ему прозрачную банку из-под соли, которую предварительно тщательно промыл, высушил и теперь наполнил несколькими монетами.       — Откладываешь? — он насмешливо фыркнул. — Это твоя свинья-копилка, что ли?       — Ну да. Я заработал немного денег с последнего торта, вот отложил.       — С последнего торта? За пятьсот единиц? Да что с них отложишь вообще?       — Все начинается с малого, ты же знаешь? И про правило десятины?       — Какой еще десятины? Из древности? Когда храмам десятую часть урожая отдавали?       — Да. Десятую часть дохода следует отдавать на благотворительность. Еще десятую — откладывать на мечты. И еще десятую — копить, — я приподнял банку и взмахнул ей, чтобы оказавшиеся внутри монеты столкнулись друг с другом, приятно звякнув.       — Звучит здорово, но с пятисот единиц ты что копить собрался? Это же смешно.       — Это только начало, — я пожал плечами. — Я не создал себе подушку безопасности, когда мог, теперь жалею. Смысл в том, что откладывать деньги можно и нужно с любого дохода, даже с маленького. Потому что начинать с большого будет намного труднее. Вот представь, что ты зарабатываешь сто тысяч единиц, отдавать на благотворительность предстоит десять тысяч.       — Да это грабеж, — выдохнул он.       — А пятьдесят? — спросил я.       — Пятьдесят — норм.       — А пятьдесят с десяти тысяч?       — Да тоже норм, — он пожал плечами.       — А пятьдесят с тысячи?       — Все еще норм.       — А пятьдесят с пятисот?       — Ну так-то пятьдесят — это ерунда, — согласился он.       — Но это те же десять процентов, что и в случае с десятью тысячами с сотни. Главное приучить себя делать так с каждого дохода. Вот у тебя есть мечта? Материальная?       — Конечно. Квартира побольше и получше.       — А накопления есть?       — Нет, ты же знаешь. Кредит только.       — А подушка безопасности?       — Да что это вообще?.. — он нахмурился.       — Сумма денег, скопленных на черный день. На случай увольнения, например. Или болезни. Или еще каких-то форс-мажоров.       — Нет у меня такой подушки. У меня всего одна, и та уже доброго слова не стоит, тебе ли не знать?       — А я хочу, чтобы она у меня была.       — Соберешь ее из этой мелочи? — он бросил презрительный взгляд в сторону моей копилки, но я твердо кивнул:       — Начну с этой мелочи. По-хорошему, эти деньги стоило бы на вклад положить.       — Зачем?       — Доход получать. Ну, знаешь, проценты.       — С вот этого? — он вновь фыркнул.       — Сегодня — с этого, завтра со ста тысяч.       — И как ты вообще такой умный на улице оказался? — вопрос, казалось, был риторическим, и все же я решил на него ответить:       — Просто я… так не делал. Я знал, что надо, но все деньги тратил на кондитерскую, ничего не откладывал. Думал, в следующий раз, в следующем месяце, со следующего года. В итоге остался ни с чем, как видишь.       Он долго молча смотрел на меня, затем мягко улыбнулся:       — Ладно. Завтра расскажешь мне обо всех этих подушках подробнее, хорошо? А сегодня давай уже ложиться? Наша прохудившаяся подушка уже заждалась.       Звучало это… несколько двусмысленно. Как приглашение… Особенно если учесть, что в последнее время я только и делал, что краснел под его долгими внимательными взглядами, а мои колени горели в местах соприкосновений с его.       Ноа нравился Никки. И Никки… был омегой. По всему выходило, что Ноа был если не гомосексуалистом, то как минимум бисексуалом, и меня это… очень волновало.       Я знал: дело было не в отсутствии секса — хотя, возможно, и оно наложило свой отпечаток, — а в том, что с каждым днем я все больше и больше западал на него.       Это было удивительно, ведь Ноа был омегой, а прежде я никогда не интересовался представителями своего пола. Я не был гомофобом, но мне и в голову не приходило, что могу влюбиться в другого омегу.       Но я влюблялся в него. Каждый день. Все больше и больше. И если Ноа мечтал о квартире побольше — и, вероятно, с двумя отдельными спальнями и, разумеется, кроватями, — то я был совершенно не против остаться здесь. В этой маленькой комнате. На полутораспальной кровати, на которой мы вдвоем едва умещались.       И на которой глубокой ночью я вдруг проснулся, чтобы почувствовать чужое возбуждение, а вместе с ним — жар и желание — свои.       Наверное, этого следовало ожидать. Однажды это должно было произойти.       Черемуховый аромат его тела окутывал меня, пьянил, а упиравшийся в ягодицу член заставлял сердце биться быстрее. Я решил — была ни была. Пан или пропал. Сил сдерживаться все равно уже не было. А если он мне ответит… Я буду безмерно счастлив.       Сглотнув, я опустил руку вниз, положил ее на свой твердеющий член и выдохнул, едва не застонав:       — Ноа…       — М?.. — промычал он сквозь сон.       Я слегка пошевелился, сделав вид, что пытаюсь отползти, на деле же — дав ему понять, в какой ситуации мы находимся.       Не до конца проснувшийся, он испустил полустон-полувздох и перевернулся на спину:       — Молодой организм, — сказал, будто оправдываясь. — И неудовлетворенный.       «Неудовлетворенный…» — повторил я про себя. Сердце пустилось вскачь.       Решившись, я тоже перевернулся: лег на бок, лицом к нему.       Судя по всему, никаких действий он предпринимать не собирался: лежал с закрытыми глазами, спокойно дышал и явно намеревался вновь заснуть. Даже в душ идти поленился. И это… могло сыграть мне на руку. По крайней мере, я мог попытаться.       — Хочешь… помогу? — предложил я и замер в ожидании ответа, а сердце застучало быстро-быстро, лицо загорелось от стыда и предвкушения.       — М?.. — он приоткрыл один глаз и недоуменно посмотрел на меня.       — Рукой, — пояснил я, чувствуя, что краснею до корней волос, и радуясь, что в темноте этого не видно.       Он пару раз недоверчиво моргнул и как-то неуверенно сказал:       — Я-то не против, но ты… хорошо подумал?..       Я сглотнул и запустил руку под одеяло, а после — положил ему на живот. Он вздрогнул и ошарашенно моргнул.       За ночь его широкая футболка задралась, и теперь частью ладони я ощущал ее, а частью — нежную кожу впалого живота.       «Это все изменит», — вдруг пришла мне в голову ненужная мысль.       «Сейчас — или никогда», — решил я и спустил ладонь вдоль его тела ниже, сразу под его белье.       Его член был твердым, горячим и гладким. И размер был приятным — немногим больше моего.       Мои первые движения, наверное, были неуклюжими и неловкими, но постепенно я осмелел и задвигал рукой увереннее. Ноа закусил губу и, с трудом контролируя дыхание, начал подмахивать бедрами навстречу моей руке. Он ничего не сказал и прикрыл глаза от удовольствия.       «Неудовлетворенный», — вспомнил я, принимаясь надрачивать усерднее.       Ноа кусал губы и сжимал пальцами одеяло. И выглядел при этом безумно привлекательно. Смотреть на него — вот такого — возбужденного, получающего удовольствие, — прикасаться к нему, дрочить ему, видеть, как он изо всех сил сдерживается, чтобы не застонать, как кусает губы, и дышать им, вдыхая его аромат полной грудью, — мне искренне нравилось.       Даже не притрагиваясь к себе, я наслаждался. Его твердый член приятно скользил в моей руке, шумные выдохи ласкали слух, а усилившийся черемуховый аромат кружил голову. Не хватало только одного — физического контакта. Лежа на боку, я лишь слегка касался коленями его ноги, в то время как хотелось большего. Обхватывать его руками и ногами, прижиматься к нему грудью, губами, всем телом. Но губами — больше всего.       Ноа вдруг открыл глаза, и мы встретились взглядами. Он тяжело дышал, а я едва сдерживался, чтобы не качнуться к нему, впиваясь в его губы поцелуем. Протянув ко мне руку, он запустил ее в волосы, мягко поглаживая у основания шеи и посылая по телу волны мурашек.       — Поцеловать можно? — спросил он, и я — словно только этого и ждал — невольно подался к его лицу. Поцелуй вначале вышел смазанным, неловким, но потом… Потом он притянул меня к себе за шею и засунул язык мне в рот. Я вдруг наткнулся на что-то твердое и невольно отпрянул.       — Что это?.. — ощущение было странным и новым. — Пирсинг?..       — Не замечал? — Ноа улыбнулся и высунул язык, демонстрируя небольшой металлический шарик.       — Н-нет… — я был так удивлен, что даже дрочить перестал.       — Ну я не так уж часто открываю рот настолько широко, — он снова улыбнулся. — Не понравилось?       — П-просто удивился…       — Давай попробуем еще раз, — он вновь притянул меня к себе — уже обеими руками, — и в этот раз во время поцелуя я понял, что в этом шарике — вернее, в двух, с обеих сторон языка, — что-то было. Скоро я понял, что пирсингу уделяю очень уж много внимания: даже про член в руке почти забыл, настолько увлекся.       А вот Ноа времени зря не терял: он залез рукой мне в трусы, и я сладострастно выдохнул, невольно двинув бедрами, чтобы толкнуться ему в кулак.       Его пальцы оказались крепкими, а движения — нетерпеливыми, уверенными, как раз такими, как мне и хотелось.       Я возобновил движения рукой, но Ноа этого показалось мало.       Выпустив мои губы, он перевернул меня на спину и оседлал мои бедра, беря оба наших члена в свои руки. Одеяло сползло по его спине, и моим глазам открылась поистине прекрасная картина.       Видя его, расположившегося на мне, словно всегда там и сидел, я сглотнул, почувствовав, как из заднего прохода обильно вытекает смазка, а член уверенно скользит в умелых руках.       Его собственная смазка щедро вытекала на мои яички, и отчего-то это показалось мне безумно сексуальным и возбуждающим — то, что он тек для меня.       Это было очень приятно: лежать под ним и принимать ласки. Мне потребовалось совсем немного, чтобы, сжав пальцами его бедра, обильно кончить. Ноа отстал от меня всего на пару мгновений. Он сдавленно выдохнул, запрокинув голову, и мне нестерпимо захотелось поцеловать его — вот такого — открытого, довольного, сексуального.       Я не сдержался и присел, чтобы претворить свое желание в жизнь — исступленно целовать ключицы, шею, подбородок и, конечно же, губы.       Ноа ответил на мой поцелуй, и мы еще некоторое время целовались, продлевая полученное удовольствие.       Потом повалились на постель.       — Неплохо было, м? — выдохнул он мне в ухо немного погодя.       — Мне понравилось…       — Можем как-нибудь повторить.       — Ага…       «Можно и полноценно…» — подумалось мне, но произнести это вслух я не успел, потому что отключился.