инсомния

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

Полтора года назад.

      Коридор был зеленый и длинный, похожий на те, что бывали в поликлиниках; скамья была покрашена дешевой темно-коричневой краской, резавшей глаза каждому заходившему человеку, если тот, прежде чем пойти дальше, сначала рассеянно осматривался; таким же цветом была и тяжелая дверь, за которой подписывали последние документы.       Он колупал на джинсах дырку, становившуюся шире и рванее с каждой ноской. Рядом покоился неполный рюкзак, вместивший все личные вещи, собранные с последней поездки домой. В приюте пришлось обходиться чужой одежкой — он не брезговал, только плечами равнодушно перебирал, накидывав заношенную тельняшку. Впрочем, такая реакция шла на все события длиной в полтора года, словно происходящее творилось не с ним, а с кем-то совершенно незнакомым: с персонажем кино, с героем снов, с аквариумной рыбкой, наблюдение за которой помогало скрасить долгие минуты ожидания в очереди на прием к врачу. Ему не было даже интересно. Он просто ждал, как автобус на остановке, так и сейчас.       — …очень рад, что все так закончилось! Спасибо большое! Будем смотреть и… работать, заботиться, чтоб все было хорошо, дай Бог, — дверь приоткрылась, и в щелке виднелся раскланивавшийся брат.       Он прикрыл веки и отмер лишь тогда, когда рюкзак придвинули к нему, а рядом опустились. Захотелось съязвить, мол, занято, но настроения хватило лишь на то, чтоб обернуться и взглянуть на Льва впервые так близко, по-родственному интимно. Собственное отражение в расширенных зрачках напрягло.       — Ты куришь? — первое, что сказал родной брат.       И он кивнул и поднялся следом, хотя сигарету в руках ни разу не держал. Рюкзак, легкий до неощутимости, нелепо болтался где-то в районе под мышкой. Они шли по прямому коридору, похожему на длинный потайной туннель в катакомбах; впереди маячила широкая спина Льва, укутанная в тяжелую кожанку, и торчала кипа документов, спрятанных в файл. Локоть скрывал квадратик фотографии, где он узнавал четырнадцатилетнего себя.       Дальше была дверь железная, покрашенная такой же дешевой белой краской, ставшей серой от грязи и времени, а за ней и Львом — солнце, резанувшее бликами по глазам. Оно скорее напоминало неяркую белую звезду, по глупости сиявшую среди голубовато-дымчатого дня, в котором ветер трепал волосы и тушил зажженную сигарету.       Мутило то ли от голода, то ли от лица напротив. Лев одновременно и походил на отца, и на него самого, и на левого незнакомого мужчину, с которым их ровным счетом ничего не связывало, кроме цепочки ДНК. Он занимал пространство, сковывал движения громоздкой фигурой; казался поцелованным солнцем, песочным, отмеченным бледными веснушками и сожженными подпалинами на черных вихрастых волосах; но при том сливался с фоном, отпечатывался в памяти смазанным следом, зыбким и утекавшим сквозь пальцы. Он не знал, что стоило говорить такому человеку.       — Устал? — стряхнув пепел, спросил Лев.       — Немного, — он сглотнул набежавшую вязкую горькую слюну.       — Сейчас приедем домой, и отдохнешь.       Слова Льва не нашли отклика: ни радости, ни нетерпеливого ожидания, ни облегчения. Он словно не поверил, хотя причин на то не находилось. Он просто садился в дорогую машину, прислонялся лбом к окну и продолжал ждать, может, завершающих титров. В горле скапливался небольшой комок. Пальцы воняли дымом. Насколько он знал, инвалиды и курение — вещи не слишком сочетавшиеся. По крайней мере, порядочные больные, за которыми неустанно ухаживали родственники, не убивали себя никотином. Глаза Льва следили за ним чрез зеркало заднего вида. Вскоре на горизонте показался частный сектор с вереницей ухоженных домов.