Танцуй вопреки

***

Near Light — Ólafur Arnalds Ночная тишина довольно обманчива. В ней больше душераздирающих криков, томных вздохов и выдохов, безудержных рыданий и сладких стонов. Чаще слова более искренние, прикосновения откровенные. Темнота создаёт иллюзию дружбы, выступает мнимым товарищем, способным скрыть, поглотить все тайны и секреты, хранящиеся в людских сердцах и думах. Некоторые мысли тревожат разум только в глухой ночи. Маленькой спичкой во мраке вспыхивают и быстро угасают, оставляя после себя невидимый дым сомнений, самокопаний и страхов. — Хосок, а ангелы существуют? — Чонгук задумчиво рассматривает потолок над головой. Без узоров, без рисунков. Обычный белый, ничем не примечательный потолок, но он настойчиво продолжает пристальным взглядом пробивать в нём дыру. — Тебе больше не о чем думать среди ночи? — нехотя отвечает Хосок, давно закрывший глаза. — А я ведь сегодня, кажется, видел. С большими крыльями. — Чон будто сам с собой разговаривает. — Возможно раненного… — Гук, ты обкурился? Если сейчас же не дашь мне поспать, раньше времени обеспечу встречу с ангелом смерти. — Есть вероятность, что это он и был… А может и ангел-хранитель. Пока не понял. — Чонгук, поспи уже. А? — недовольным голосом просит Хосок. — Спокойной ночи, Хо. — Ага… — зевают и погружаются в сон. А Чонгук, подложив одну руку за голову, всё так и лежит, молча следя за потолком. Белым, обычным потолком, на котором снова и снова появляется тень. Та самая танцующая тень, мысли о которой нашли в голове самый укромный уголок и намертво к нему присосались, не собираясь его покидать, наоборот — решив, что могут оттеснить все остальные, разбросать их по дальним углам. Странно, что его так сильно зацепило увиденное, учитывая, что Чонгук ни в коем разе не ценитель прекрасного. Смотря на Чёрный квадрат Малевича, он видит четырёхугольник, и даже не ищет во всём мистику, тайные смыслы жизни и смерти, о вечном и временном, о тьме и свете. Он вообще не считает нужным заглядывать далеко, глубоко, когда куча насущных вопросов вот здесь и сейчас, на поверхности. Придерживается точки зрения, что люди всегда пытаются прыгнуть выше своей головы, суют носы в чужие дела, лезут решать сложнейшие загадки мира, когда тот изначально непознаваем. Ведь в любом случае каждый смотрит на мир через призму своих чувств, своего опыта, лишь немножко приближаясь к реальности. Настолько, насколько позволяют ему его способности, интеллект, общество. Да и в большинстве случаев правдой становится то, что выберет большинство. Если из десяти человек один скажет, что увидел белую ворону, то его, скорее, посчитают психом. А вдруг всё же психи все девять человек, а не он? И на ветке действительно сидела ворона с редким оперением. Редким, но возможным? По итогу при любом раскладе — говорящий и становится белой вороной. Чонгук никогда не спрашивает «Почему?» и «Из-за чего?», потому что ответы на них вряд ли получит. А если и да, то они ему, вероятно, не понравятся или не дадут толком ничего, кроме душевных терзаний. Например, кто ответит, по какой причине в одночасье безгрешный ребёнок оказался круглым сиротой, после смерти последнего родного человека попал в приют и окончательно был брошен на произвол судьбы? Из-за чего ни в чём не повинного мальчика избивали, размазывали честь и достоинство по обляпанным и грязным стенам приюта, а ему всё равно приходилось отлеплять кусочки себя, собирать воедино и улыбаться, чтобы не получить очередное наказание в виде изгнания в тёмную комнату? Почему, убежав с Хосоком из этого ада, когда ему было всего пятнадцать, а другу — лишь на год больше, парням пришлось, терпя унижения от таких же человекоподобных, выполнять работы здоровых мужиков, чтобы заработать копейки на поесть и на поспать, а в итоге быть обманутыми с пустым желудком и со сном ни в одном глазу. Он никогда не задавался всеми вопросами. Да и когда решается насущная проблема, на что завтра жить, времени на все бредовые мысли о возвышенном и глубоком не хватает. А после какого-то танца в концертном зале частного училища думает о тех самых вещах, которые непосильны для человеческого, по крайней мере его, разума. Слишком прекрасные. Слишком болезненные. В танце была борьба не между людьми. Не между человеком и человеком. Намного страшнее. На сцене обнажалась борьба внутри одного человека. Не между ангелом и демоном, обычно изображаемыми на плечах и дающими нелепые, кардинально противоположные указания. Нет. Страшнее. Борьба между внутренними демонами. И один в любом случае проиграл, а другой одержал победу. На сцене маленький огонёк боролся с окружающей темнотой, пытался найти хотя бы одну трещину в ней, чтобы лучом света тоньше нити пронзить её. И учитывая последнее падение, так и не нашёл… И не пронзил. Чонгуку не было страшно умереть там, в концертном зале, несмотря на весь окружающий мрак в помещении, на сцене и в душе танцующего, потому что он не боится тьмы. Больше не боится. Мальчик из-за своего свободолюбия и неугомонного характера слишком много времени проводил в комнате наказаний. Комната та была без дверей и окон. Узенькая, в которой помещался лишь один ребёнок, и вставать ему нельзя было. Он и при всём желании не мог — высота не позволяла. Так, сирота, сидящий на стульчике, дрожащий от страха, начал монотонно повторять себе слова, ставшие ориентиром по жизни: «Если кажется, что ночь стала бесконечной, научись жить в темноте. Тогда наступление рассвета будет приятным бонусом, а не необходимостью». От усталости тяжёлые веки поспешили закрыть чёрные глаза, не дав досмотреть представление на потолке и думать обо всё и ни о чём сразу. Но, находясь в полудрёме, парень одними губами продолжал повторять слова. И повторял будто уже не для себя, а передавал в никуда. Возможно, кто-то в этой вселенной очень сильно нуждается именно в них… В эту секунду… Если есть такой человек, то пусть поднявшийся ветер донесёт их через приоткрытое окно номера отеля.

***

Mr. Sandman — SYML Ночная тишина довольно обманчива. В ней больше душераздирающих криков, томных вздохов и выдохов, безудержных рыданий и сладких стонов. Чаще слова более искренние, прикосновения откровенные. Темнота создаёт иллюзию дружбы, выступает мнимым товарищем, способным скрыть, поглотить все тайны и секреты, хранящиеся в людских сердцах и думах. Некоторые мысли тревожат разум только в глухой ночи. Маленькой спичкой во мраке вспыхивают и быстро угасают, оставляя после себя невидимый дым сомнений, самокопаний и страхов. Ночью не только снимаются украшения, удаляется макияж, но и сдирается неприятно липнущая к коже маска. Нет широких улыбок в угоду начальству, от которых болят потрескавшиеся губы, нет притворного смеха в ответ на откровенно плоские шутки друга. Ночью остаётся только настоящее, вся фальшь же смывается вместе с грязной водой в раковину. Или в случае с Чимином — прямо в унитаз. На часах стрелки давно перевалили за полночь. В большом доме темнота захватила каждый угол, а свет продолжал гореть лишь в ванной комнате парня. Младший Пак, развалившись на холодном кафеле, наклоняется к белому другу, снова прощается с вязким содержимым своего желудка. Ужин был не очень вкусным, оттого не так обидно, но всё же. Неприятно. Парню кажется, что его рвёт целую вечность. Тело после разминок столько не болит, сколько, находясь в неудобной позе. Но вечность неожиданно прекращается с содержимым желудка, и он кое-как, держась за унитаз, встаёт. Главный танцор, опираясь руками о раковину, смотрит на своё заплывшее и уж точно не идеальное отражение. Под глазами — синие круги, на губах — остатки того, что извергал организм, на сердце — пустота в купе с жалостью к самому себе. Потому что ночь. Ночью можно себя жалеть, с рассветом же — всё нужно забыть и отпустить. Нет, не подумайте. У него нет никакого психического расстройства, он точно не страдает булимией и неспециально вызывает рвоту. Немножко перетрудился, не то съел. С кем не бывает? Здоровый организм тоже иногда может сдавать сбои. Поспит и всё пройдёт. Уже лёжа в кровати в позе эмбриона, обессиленный парень заматывается в одеяло и достаёт телефон, бездумно листая список контактов. Обычно люди пишут или звонят близким, чтобы хотя бы пожаловаться на бессонную ночь, даже если те не смогут помочь. Иногда хватит, чтобы выслушали. Те, кто чисто гипотетически смогут помочь Чимину, принести таблетку, приготовить тёплый чай, сейчас заняты более важными для них делами. Дом большой, а стены без шумоизоляции: по срывающемуся голосу Сынми можно предположить, что ей этой ночью намного хуже, чем Чимину, или наоборот — очень хорошо. Так хорошо, что парень удивлён её способностями брать высокие ноты. По-видимому, отец его — довольно неплохой учитель и дирижёр. Ныряя из своего убежища, парень прячет голову под подушку, прижимая к одному уху. Но телефон не убирает. Нажимает на одно имя из контакта, а следом на кнопку вызова. В трубке звучит всего пару гудков, после которых Пак сразу же хочет сбросить вызов, но слышит сонное: — Алло? Зачем набрал? Зачем позвонил? Сделать вид, что случайно нажал? Телефон заглючил? — Чимин? Алло, что-то случилось? — говорят на той стороне. — Нет, Тэхён, — вздыхая, подносит телефон к уху. — Ничего такого. Просто хотел сказать, что больше больным никогда не приходи в школу. Ты, видимо, заразил меня. — Я сегодня наслушался от тебя днём о своей безответственности, но ты решил стать и ночным кошмаром, — бубнят в трубку. Но в очередной без каких-либо обид в голосе. — Мало ли ты собрался завтра приезжать. Хотел предупредить. — Да я на этой неделе уже точно не появлюсь. Всё равно осталось пару дней и выходные впереди, — трут переносицу, пытаясь удержать глаза открытыми. Не каждый день, тем более не каждую ночь звонит сам Пак Чимин. — Не волнуйся. Всю нужную информацию с новостями скинул тебе на почту. — Ясно… Спасибо. Наступает неловкое молчание, а по голове Пака бьёт повторяющийся вопрос: «Зачем позвонил?» — Раз уж позвонил, — Тэхён не позволяет молчанию затянуться, сам продолжает, хотя зевоту не удаётся скрыть. — Слышал, ты сегодня позволил новичку остаться. Не ожидал от тебя, если честно. Он настолько хорош, как говорили? — Неплохо танцует. Но на этом, пожалуй, всё. — Не прошёл по твоим трём критериям? — Формула успеха: удача, талант, каждодневный труд. Первое — у него не отнять, раз уж вылез из грязи в князи, второе, как выяснилось, тоже есть. Не буду отрицать. Но он не тот, кто готов работать и учиться в рамках правил и соблюдать запреты. — Но ты всё равно… кха-кха… — кашляют в трубку. — Прости, — Чимин слышит, как вытирают сопли, морщится. — Но ты всё равно оставил его? — наконец, формулируют вопрос. — Оставил, — твёрдо говорит. — Я не идиот, чтобы выгнать его после выступления, которое зашло почти всем собравшимся. Выгнав его, столкнулся бы с недопонимаем среди остальных. У меня всё же есть авторитет, и подрывать его из-за какого-то парня из Мокпхо я не собирался. Есть другие способы заставить его покинуть академию. — Снова продумал на несколько шагов вперёд… — по голосу Тэхёна слышно разочарование. — Ему кажется, что он может сосуществовать вместе или рядом со мной. Но увы, два самца не уживутся вместе. Или ты займёшь трон, или будешь изгнан. — Хочу увидеть этого самца в деле. — Можно без твоих откровенных фантазий? — Без фантазий мир неинтересен. Чимин, подожди секунду. Что, ма…: — и в следующую секунду Пак слышит: — Да, мам, я выпил таблетку. Температуру ты проверила полчаса назад! Не волнуйся! Да-да, я поменял одеяло на тёплое. Тошнотворный привкус сегодняшнего завтрака, обеда и ужина во рту внезапно усиливается, смешивается со вкусом собственной крови искусанных губ. Хорошо, что внутри уже пусто, иначе пришлось бы вылазить из тёплой постели и провести ночь в ванной комнате. Пальцы парня невольно сильнее сжимают смартфон, как будто проверяют прочность экрана. Но производители Самсунга молодцы, их техника просто так не сдается. — Прости, Чимин. Мама переживает так, как будто впервые заболел, — снова голос громко слышится: — Будут ещё какие-то рекомендации и пожелания, о единственный и великий танцор всея академии Lotus? Может мне не дышать, а то мало ли микробы до тебя доберутся через несколько кварталов? — Спокойной ночи, Тэхён, — отвечают с горечью в голосе и выключают телефон. Позвонил, чтобы отчитать старосту группы просто услышать хоть чей-нибудь голос, но в очередной раз услышал звуки разбивающегося стекла не за пределами комнаты, а где-то глубоко внутри.

***

Чонгук радуется пятнице, предвкушая наступление двух дней выходных. Радуется так, как будто успел проучиться полгода, а не всего лишь один день. Радуется так, что подобно диснеевской принцессе весь путь до академии припрыгивает и танцует в компании домашних зверушек под удивлённые взгляды их хозяев. За всем этим зрелищем следит Хосок, решивший в последний день своего пребывания в Сеуле сопроводить друга в академию искусств. Несколько раз успел обрадоваться тому факту, что здесь его никто не знает, потому что парень впереди смог всего за пару дней приковать к себе множество заинтересованных взглядов. Чонгук всегда был таким. Парнем, умеющим привлекать к своей персоне слишком много внимания. Когда Хосок после смерти матери и лишения родительских прав спившегося отца попал в приют, первым, кого он заметил, стал мальчуган с шаловливым взглядом карих глаз и кучерявыми непослушными чёрными волосами. Хосок узнал, что Гук находился в этом месте уже два года, постоянно из-за желания защитить всех терпел унижения от воспитателей и проводил в отличие от других детей большую часть времени в страшной комнате наказания. Но что удивляло, Чонгук всё равно выходил оттуда с кристалликами слёз на длинных ресничках, но широкой улыбкой на лице, скрывающей все пережитые за ночь ужасы. Ни разу не жаловался и не просил прощения, ещё больше зля и выводя из себя сотрудников приюта. Тринадцатилетний Хосок, потерявший всякий смысл жизни вместе с предсмертным вздохом мамы и концом весны, вновь обрёл его вместе с непоседливым, но по-настоящему храбрым мальчиком, и поклялся защищать и оберегать как младшего брата. — Что это там? — голос Чонгука отвлекает от мыслей, из-за которых старший Чон украдкой вытирает влажные глаза. — Где? — следит за взглядом парня, смотря, как мужчина, стоя у чёрного входа, ругает двух рабочих, которые, видимо, уронили кулеры с водой, сейчас катающиеся по земле. — Пойду помогу. — Я с тобой! — Гук, одного опоздания в первый же день хватит. Лучше поспеши на занятия, — на этих словах Чонгук смотрит на часы и, соглашаясь, кивает. Не хочется снова столкнуться с недовольством главного танцора. — Тогда до вечера, хён! — Удачи! — Хосок направляется в сторону рабочих. — Куда донести? — водрузив на плечи сразу два кулера, спрашивает у них. — Ох, смотрите, как можно! — мужчина тычет пальцем в Чона. — Говорил же, что спокойно можно по два таскать! — и обращается к Хосоку. — Спасибо! Их нужно отнести в кладовую. Я покажу, — приглашает ладонью следовать за собой. Хосок помогает рабочим разгрузить грузовик с всеми новыми поставками необходимых товаров для академии. А когда собирается уходить, слышит голос мужчины, руководившим процессом: — Стой! Я так и не спросил из какого ты курса? Выражу благодарность вашему старосте! — Я не ученик академии. Мой друг учится здесь, — гордость на последних словах не получается сдержать. — Ох, в любом случае спасибо тебе. Наверное, ты подумал, что я слишком строг с рабочими. Но мы платим им столько денег, а по итогу постоянно получаем некачественные товары и услуги. Сам сегодня видел. Даже кулер донести не могут… А чтобы поменять контрагентов, нужно снова пройти согласование у аудиторов, юристов, бухгалтерии, — тараторит, но потом, наткнувшись на безразличный взгляд Хосок, продолжает. — Не знаю, зачем я всё это тебе говорю. — Вы администратор по хозчасти. Не самая лёгкая работа, — Чон пытается не показаться грубым, поддерживая явно уставшего сотрудника академии. — Мне нужно скорее найти одного помощника, который бы работал непосредственно на академию, по трудовому договору. Но кадровики, как всегда, замедляют процесс своей лишней бюрократией. — Желаю Вам поскорее найти такого человека. Извините… — делает паузу. — Мин Субим, — понимающе представляются. — А ты? — Чон Хосок. — Приятно познакомиться, Хосок. — Мне тоже. Извините, господин Мин. Но мне пора. Сегодня ночью у меня поезд, возвращаюсь домой. Надо собрать вещи. — О, так ты не из Сеула? — Нет. Я всего лишь на три дня здесь. Пришёл устраивать своего друга. Его взяли на бюджет, — если нужно, повторит с гордостью хоть тысячу раз. — А так, мы из Мокпхо. — Так и понял, что ты не здешний. Мало кто из золотой молодёжи заметил бы умаявшегося простого работника академии и бросился бы помогать. — Мне несложно. Я с подросткового возраста занимался всем, чем только можно. И таскать хозтовары — не самая сложная работа. — Вы с другом молодцы. Пока есть такие молодые люди, наша страна будет в хороших руках. И как тебе Сеул? — Не хочу скрывать. Прекрасный город, где намного больше возможностей проявить себя, чем в нашем городке. Вот моему другу удалось. Он точно покорит своим талантом всех, — не просите остановиться. Хосок будет хвалить Чонгука и точка. — Может быть когда-нибудь и мне и удастся заработать столько, чтобы переехать сюда и быть ближе к нему. — Слушай, — вдруг постукивает пальцем по губе: — Мне на самом деле понравился наш тандем. Хорошо сработались… Может быть, ты подумаешь над тем, чтобы поработать моим помощником здесь. Конечно, придётся заняться и не совсем приятной работой: таскать, перекладывать, при необходимости убираться… Но… — Вы предлагаете мне работу? — глаза напротив загораются. — Я привык быть разнорабочим! И готов выполнять любую работу! — вдруг воодушевление резко сходит на нет. — Но… Мне негде оставаться… Спасибо менеджеру танцевальной группы, который оплатил отель за меня и за друга. Но сегодня я выселяюсь… А друг переберётся в общежитие. Вряд ли мне разрешат остаться с ним. — Даже за доплату не разрешают. Правила строгие: только ученики академии могут проживать там. — Поэтому, к сожалению, не получится… — Но у нас есть одна комната для охраны, которая иногда дежурит и ночью. Там есть кровать и диван. Если Сухо не будет против, можешь оставаться там. И платить ничего не надо. А на еду, думаю, хватит и зарплаты. Что-что, но платят в Lotus хорошо. — В-вы правда возьмёте меня? — Хосок спит? Ему предложили остаться в Сеуле, да ещё и с работой, которая поможет быть ближе к другу?! Наконец, жизнь повернулась к ним с Чонгуком не филейной частью?! — Я буду рад, если у нас в академии начнёт работать такой трудолюбивый и знающий своё дело парень. Так что можешь вернуть билеты на поезд и сегодня же перебраться сюда. А я решу вопрос с кадровиками! И так выполнил за них их же работу! — переводит взгляд в сторону. — Только тебе придётся найти общий язык с Сухо.

«Дядя Сухо? Какие-то проблемы?»

Запах весны напоминает о себе где-то в подсознании. — С охранником? — Да. Он у нас немного ворчливый… — Найду, не бойтесь, — обещает Хосок и выполняет обещание, когда намекает охраннику об их маленькой тайне: о том, как тот допустил проникновение чужого человека на территорию академии. Тому приходится лишь сделать вздох-выдох и согласиться на нового соседа по комнате. Шантаж? Нет. Всего лишь способ не упустить внезапно огромным камнем свалившуюся на голову удачу. Хосоку хочется поскорее увидеть глаза младшего, когда тот узнает о случившемся. А ещё… совсем чуть-чуть, если возможно, вновь вдохнуть аромат весны.

***

Mercy — Lewis Capaldi — Ты сегодня рано, — наклоняясь, Юнхо шепчет на ухо Чонгуку. — Хватило вчерашней драмы, которую кое-кто, — бросает взгляд на парня, сидящего на втором ряду. — Устроил из-за опоздания на так и несостоявшееся занятие. — С ним нелегко, — понимающе говорит Юнхо. — Мало с кем толком общается, но почти всех строит. Думаю, спокойно может тягаться с командирами в войсковых частях. — Настолько всё плохо? — Настоящий танцующий дьявол. Я однажды получил за то, что пропустил репетицию из-за боли в животе, проведя весь день… Сам понимаешь, где. А когда честно признался в этом, то знаешь, что он ответил? — Чонгук отрицательно качает головой. — Чтобы я носил подгузник, если не умею следить за тем, что ем. А обиднее всего, что всё было сказано перед другими учениками. — Ужасный поступок, — соглашается Чонгук, вновь исподтишка следя за Паком, внимательно слушающим преподавателя по философии. Уму непостижимо, как можно понимать предмет с абстрактными понятиями, изучающий те вопросы, на которые Чонгук, как выяснили, не считает нужным тратить своё время. Хотя, признаться, слушая лекцию, Чон отметил, что мысли… Как его там… Точно! Канта! Некоторые мысли этого чувака ему всё же показались близки. Ещё немного проследив за полностью погружённым в предмет заместителем старосты, Чонгук возвращается к Юнхо: — Но чем ты лучше был, выставляя меня идиотом перед всеми? — вопрос заставляет парня с обесцвеченными волосами впасть в недолгий ступор. — Слушай, вчера после показательного выступления ненадолго задержался в академии и увидел, что концертный зал был занят кем-то… — Чонгука не отпускает мысль о танце ангельской тени. — В концертном зале после занятий можно встретить лишь двух людей: уборщицу и, — теперь Юнхо, совершенно не удивляя этим собеседника, поворачивает голову в сторону того, о ком почему-то и думал Чонгук, вспоминая о вчерашнем вечере. Такая красота, изящество и великолепие отчего-то ассоциировались только с ним. Юнхо смотрит в сторону главного танцора: — Его. Внезапно открывается окно, пропуская лёгкий ветер в аудиторию. И внутрь самого новенького, заставляя того съëжиться… Не от холода. Летом не бывает холодного ветра. Дрожь по телу пробежала от неприятного осознания: тот, кого назвали дьяволом, вчера на сцене отчаянно боролся с невидимыми существами, что зовутся внутренними демонами… Может это всё же был кто-то другой? А может плод богатого воображения Чонгука? Потому что лучший во всём парень, сын главного инвестора академии, не мог испытывать ту боль, которая просачивалась через занавес, наполняла собой помещение огромного зала, но неизведанной магией сковала движения, приковала взгляд к одной точке, а ночью и не думала отпускать, преследуя случайного свидетеля. Боль испытывают все, если состоят не только из крови и мяса, но и имеют что-то похожее на душу. Но там, на сцене… было слишком. Да именно «слишком» для одного человека. Любой сосуд ограничен объëмом. Когда он переполняется, жидкость начинает выливаться. Так и там… Боли было слишком много. Чонгук чувствовал лужу под ногами. И ему не хочется, чтобы тем ангелом на самом деле был лидер группы. Не спрашивайте «почему». Не хочется и всё. Легче от осознания, что перед ним настоящий сноб и выпендрёжник. А если и он, то, значит Пак — прекрасный артист, умеющий в нужный момент притвориться другой личностью. Чонгук не желает допускать мысль, что там на сцене боролся Чимин и всё было по-настоящему. Не спрашивайте «почему». Не хочется и всё. — Ли Юнхо и Чон Чонгук, мы вам не мешаем? — кажется, всё же отвлекли преподавателя. — Чонгук, расскажите нам, что запомнили после сегодняшней лекции? — Я? — показывает на себя пальцем Чон. — У нас Чон Чонгук один. Поэтому, предполагаю, что Вы. Ответьте, в чём отличие позиций сторонников материализма и идеализма? — Отличие в ответе на вопрос: «Что первично: материя или дух, сознание, идея?» — уверенно отвечает Чонгук, обещавший Хосоку усердно учиться и вникнуть в остальные предметы, нагнав других учеников. А если обещал — то однозначно сделает. — И какая Вам позиция ближе? — Профессор Ким, а можно своими словами? — парень немного тушуется, когда замечает, что все взгляды устремлены на него. Неинтересен, видимо, только одному известному парню, закатившему глаза от вопроса новенького. — Конечно, прошу, — делают характерный жест ладонью в ожидании продолжения. — Если честно, то мне сложно ответить на Ваш второй вопрос… — И почему же? — Сами дискуссии сторонников одного и второго направления чем-то похожи на споры по поводу того, «что появилось раньше: яйцо или курица?» — слышит смешки вокруг. — Пока учёные и религиозные деятели спорят насчет яйца и курицы, я просто открываю холодильник, достаю яичко и разбиваю над прогревшейся сковородкой. Получается вкусная яичница, которую с удовольствием уплетаю. — Мне никогда на этот вопрос не отвечали подобным образом. Ну хотя бы мы узнали, что Вам нравятся яйца. — Да, я любитель яиц! — гордо заявляет Чонгук, а аудитория взрывается смехом. — Особенно по утрам! Желательно с огурцом! Знаете ли, такое сочетание полезно для здоровья! Снижает кровяное давление, помогает сбросить вес, поднимает настроение! — тут же смотрит на Чимина, скривившегося в гримасе. То ли отвращения, то ли возмущения. — Так, на этом, думаю, завершим наше занятие. А Вам, Чонгук, индивидуальное задание: подготовить реферат на тему «Позитивные и негативные черты идеализма и материализма». — Хорошо… — тяжело вздыхает Чонгук, пока остальные продолжают смеяться. Всё же придётся изучить вопросы о возвышенном из-за очередной выходки языка, никак не дожидающегося пока мозг обработает информацию и передаст ему нужные и уместные сигналы. — Прошу относиться серьёзно к моему предмету, иначе могут возникнуть проблемы на экзамене. — Прошу прощения… — Чон падает на стул, а Юнхо ободряюще похлопывает по плечу: — Ничего, дружище. И такое бывает. — Такое бывает только с теми, кто думает не головой, а одним известным местом, — главный танцор, проходя мимо и оставляя в воздухе шлейф и искры негодования, покидает аудиторию. — Снова облажался. Вообще же ляпнул без всяких задних мыслей… — Но вся группа подумала именно о таких. О задних… — прокашливаясь, говорит Юнхо, а лоб Чона больно сталкивается с деревянной партой.

***

— Простите! Я немного опоздал! — чуть не споткнувшись о порог, Чонгук проходит в танцевальный зал. Парень рассчитал время, но не думал, что, разбираясь на перерыве с вопросами общежития, встретит единственного друга в отделе кадров, который к тому же сообщит ему, что его приняли на работу и теперь он остаётся в Сеуле! Столько зеркал, сколько в этом помещении, Чонгук ещё не видел нигде. Из-за зеркального покрытия стен и потолка танцевальный зал казался ещё больше и просторнее. Чон не из тех, кто боится своего отражение. Его внешность прекрасна, его внутренний мир не запятнан. Ему комфортно с самим собой. Но парню также известно, что благодаря такому обустройству он в любой ситуации будет в поле видимости преподавателя и других учеников, которые, несомненно, заметят все оплошности, лишние или неправильные движения. А так как Чонгук — новенький, то без ошибок вряд ли обойдётся. Страшнее почему-то попасть в поле зрения главного танцора, опять-таки прямо в сию секунду не скрывающего своего негодования из-за опоздания одногруппника. У Пака из ноздрей чуть ли не пар валит, что заставляет Чонгука чувствовать себя красной тряпкой для быка. Нет. Ну сами посудите: парню из Мокпхо достаточно сделать шаг вперёд, чтобы вызвать у всезнайки-зануды раздражение. — Мы все разделились на пары, — преподаватель делает музыку потише. Чонгук видел этого мужчину на своём прослушивании. По совместительству — руководителя танцевального коллектива. «Чхве Ушик». Так вроде было написано на табличке перед мужчиной. — Вам придётся пока посидеть на скамейке и понаблюдать за другими. В следующий раз прошу не опаздывать, — получив кивок от студента, вновь увеличивает звук. — Сегодня вы будете танцевать под эту музыку. — Бачата? — угадывает, конечно, Пак. — Именно, Чимин. — Но мы не изучили ни одного движения, — жалуется Юнхо. — В бачате этого не нужно. Это танец страсти и любви, держащийся на импровизации. Здесь мне нужна от вас не столь правильная техника, сколько выражение эмоций через движения, умение улавливать настроение своего партнёра и правильно, гармонично взаимодействовать с ним. Только от одного описания у Чонгука текут слюнки. Он мог сейчас танцевать вот с той брюнеткой, а не сидеть на скамье запасных. В следующий раз никаких опозданий! — Хотя бы можете дать какие-то ориентиры? — вновь выступает Юнхо. — Я в этом стиле полный профан. Думаю, как и все тут. Конечно, за исключением нашего лидера, — Чонгук замечает, как тот бросает недовольный взгляд на пару Чимин и Чанми и снова возвращается с своей партнёрше. — Правила просты, — преподавателю приходится выключить песню. — Слушайте музыку, используйте разные танцевальные стили, которые вам известны. В этом вся бачата. В свободе действий. Покажите мне свою романтичную и чувственную сторону, — тоже метнув взгляд на главного танцора, добавляет: — Не старайтесь поразить. Мы не на соревновании. Сегодняшний урок — один из возможных способов общения с самим собой и со своим партнёром. Парни ведут, девушки следуют заданному ритму. Ну что же, —нажимая на дисплей, включает песню. — Музыка уже звучит для вас. Покажите самому себе, на что вы способны. Me Olvidare De Ti — Kelvy Jai feat. Chacal Вместе с чувственной мелодией в помещении разливается солёный аромат моря и солнца вперемешку со сладким запахом пряностей и жгучего перца. Каждый встаёт рядом с выбранной парой. По одной музыке становится ясно, о чём предупреждал преподаватель. Танец действительно предполагает воссоединение двух людей, не состоящих в романтичных отношениях, но своими движениями излучающими теплоту и нежные чувства с щепоткой страсти. Тела парней и девушек тут же сливаются, становятся единой материей. Первые ведут, задают направление движения, вторые подхватывают настроение партнёра, подстраиваются. Чонгук жадно следит за тем, как утончённые пальцы главного танцора касаются оголённого кроп-топом тела Чанми, прижимают ногу девушки к бедру. Эта пара, несмотря на то, что танцует далеко не в центре, сразу же выделяется среди остальных, обязывает смотреть только на них. Хрупкая Чанми в руках умелого танцора плавится, делает круговые движения бёдрами, хватается за шею Пака, демонстрируя всю свою гибкость. Она как глина, из которой тот лепит настоящее произведение искусства. Чимин превращает девушку в утончённую фигуру, полностью контролируемую его желанием. Никаких сомнений, что Пак Чимин заслуженно получил место главного танцора. Пока другие громко высчитывают движения, не совсем гармонично меняют траекторию, эти двое корейцев будто вживаются в образ страстных испанцев. Одна часть Чонгука восхищается, и во взгляде то восхищение не может скрыть. А вот другая думает совсем не о том, о чём следовало бы. Что-то неправильно в том танце. Что же именно, Чонгук не улавливает, потому что Чимин и Чанми идеальны в своём танце любви, и это подтверждают и довольные глаза, и кивки преподавателя. Вдруг наряду с музыкой доносится звук звонящего телефона. — Кто не выключил звук?! — Учитель, это мой, — Чанми отстраняется от своего партнёра. — Простите, могу я ответить на звонок? Он срочный… — В первый и последний раз, — угрожающе тычут пальцем. — Ну что же, Чонгук, — неожиданно Ушик поворачивается к Чону, когда девушка выходит. — У нас освободился танцор, — показывает на ошеломлённого Чимина, который понял, к чему ведут. — Можешь пока потанцевать с ним. — Учитель! — негодующе взрывается Чимин. — Вы сказали, что это танец страсти. Думаю, плохая идея поставить двух парней вместе! — В искусстве нет места таким понятиям как пол, раса, национальность. В танце нет и возраста. Вы все творцы, которые должны уметь, если необходимо, перевоплощаться. Или у тебя какие-то проблемы с новеньким? — Никаких… Чонгук тут же соображает, быстро вскакивает и подходит к лидеру группы. Он же обещал быть прилежным учеником! Вот и, не медля, выполняет требование преподавателя! — Кто ведёт? — уверенность тут же пропадает, когда Чон оказывается так близко к партнёру. Он всем видом будто извиняется за решение преподавателя. — Без разницы, — слишком напряжённо прилетает. — Но если сделаешь лишнее движение, которое мне не понравится, останешься без рук и ног. — Договорились. Можно? — нерешительно протягивает руку, чтобы положить на спину Пака. — Рискни. И Чонгук рискует. Шагает в неизвестность и вроде всё ещё ощущает плоскую поверхность под ногами, никуда не проваливается. Медленно кладёт руку, чувствуя тепло чужого тела через лёгкую футболку и неторопливо поднимает взгляд, смотря в глаза цвета шоколада, недоверчиво ожидающие дальнейших действий. Он ещё и не начал танцевать, но дыхание, вырывающееся из груди, уже прерывистое, тяжёлое, как после долгих и изнурительных тренировок. Резко усиливаются дурманящие ароматы свежего морского бриза и терпкого вина, что хочется, нарушив все правила, выпить залпом и тут же опьянеть. Чонгук не понимает, откуда появляется навязчивая идея оказаться вместе с этим парнем один на один в ином месте. Желательно на берегу моря, где яркое солнце освещает каждый уголок раскалённого песка, тёплые волны вовсю игриво щекочут пальцы ног, под стопой пробегает крошечный краб, а над головой кричат чайки, никак не нарушая их уединение. Где дышать легко-легко. Никаких забот и проблем. И смех искренний, настоящий, такой звонкий и сладкий. Только что за дикие представления? Какой смех? Куда его заносит, если он на лице главного танцора ни разу не видел даже что-то отдалённо похожее на улыбку? Интересно, удастся когда-нибудь подловить хотя бы мимолётную? Чонгук не успевает сделать шаг, как Чимин, упираясь рукой в грудь, резко отталкивает партнёра. — Это была плохая идея, — ничего не сказав преподавателю, Пак хватает бомбер со скамейки и под растерянные взгляды присутствующих покидает танцевальный зал. Пак Чимин никогда не срывал занятия, не перечил преподавателям. Если ему что-то не нравилось, он говорил об этом прямо, приводил точные аргументы, чтобы убедить в правоте своей точки зрения. Но чтобы взять и так бесцеремонно уйти? — Чонгук? — бровь Чхве приподнимается, но тот и не слышит, всё ещё стоит с открытым ртом и сверлит взглядом дверь, за которой скрылся главный танцор. Обидел? Допустим. Тогда следующий вопрос: чем, если и двинуться не успел? Или… Или ответ кроется в том, что главный танцор прочитал все странные мысли, крутящиеся в голове Чона… И как итог: они ему не понравились. Но проблема в том, что самому Чонгуку не стыдно ни за одну из них. Что постыдного в том, что он позволил музыке заполнить всё своё тело, овладеть и двигать им, полностью погрузив в атмосферу жаркой Испании? Что плохого в том, что он так сильно впечатлился чувственным танцем парня, что решил попробовать всего на жалких пару минут занять место прекрасной девушки? Что предосудительного в том, что в его представлении два парня остались одни? Танец же этот о недолгой истории только двоих людей. И он точно не виноват в том, что Чхве Ушик решил, что она будет о них. Ничего постыдного. Ничего плохого. Ничего предосудительного. Для него. Но не для Пак Чимина.

***

Unforgettable — Nico Santos Кожа Чимина пышет жаром, в нём никак не догорает разожжённый в танцевальном зале огонь. В горле парня стоит невыносимая засуха, неприятный воздух проникает через слишком часто раздувающиеся ноздри. Он чувствует себя в коже змеи, брошенной на раскалённый асфальт. Лидер танцевальной группы вихрем спускается по ступеням, не попрощавшись с охранником, быстро проходит через крутящиеся двери. Выглядит со стороны так, будто за ним гонится особо опасный маньяк. Да! Именно! Чон Чонгук — и есть маньяк, официально пробравшийся в академию, в хореографическое отделение, ещё и попавший в танцевальный коллектив. Пропади всё пропадом! Откуда появилось такое недоразумение?! Из Мокпхо?! Так пусть туда и возвращается! На свои улицы! За какие вообще грехи?! Чимин никому ничего плохого не делал. Хорошего, наверное, тоже мало. Но это же не так важно! До сегодняшнего дня парень не лез никуда, вёл холодную войну с красноволосым, но и она приостановилась мирным договором, согласно которому Чимин остаётся номером один в танцах, а Тэхён на радость своим родителям становится старостой их группы. Соперником и угрозой не перестаёт быть, но хотя бы открыто не раздражает. А с Чонгуком ни о каком мирном соглашении речи не может идти. Обязательно найдутся те, кто спросят, что его так сильно вывело из себя? Почему повёл себя, как последняя истеричка? Как «что»?! Как «почему»?! Любого нормального парня возмутило бы предложение преподавателя станцевать танец! внимание! страсти и любви вместе с другим парнем! Чону же — неопознанному объекту, свалившемуся на их головы — по всей видимости, оно наоборот понравилось. Всё читалось в его горящем взгляде, в многозначительных касаниях, о которых, о Боже, хочется поскорее забыть. Только от одних воспоминаний по всему телу расползаются мурашки. Несомненно, малоприятные! — Поиграл и хватит, — из ушей Пака валит пар, кулаки его сжаты на руле. — Тебе точно пора домой, Чон Чонгук, — вдавив в пол педаль газа, выезжает за пределы студенческого кампуса, параллельно набирая номер: — Приветствую нашего лидера. — Надеюсь, ты в понедельник выйдешь, — обходится без формального приветствия. — Что-то ты зачастил со звонками. Скучаешь? Не знаю, радоваться или напрягаться? — спрашивает Тэхён, но, не дождавшись ответа, задаёт следующий вопрос: — Что-то случилось? — Считаешь нормальным, что руководитель Чхве идёт на поводу современным тенденциям и ставит на бачату двух парней? — Современным тенденциям? Не совсем понимаю. — Ну… Права меньшинств и тому подобное… — Чимин следит за дорогой, в голове прокручивая, как правильно выразить мысль, чтобы уж совсем звание истерички не закрепить за собой. — Чимин, только не говори, что тебя смутил данный факт из-за предрассудков по поводу невозможности нахождения двух парней ближе полутора метров? Если ответ утвердительный, предупреди меня, чтобы не лез к тебе. — Если предупрежу, перестанешь? — Вряд ли, — легко, просто и ожидаемо. — Мы тянемся магнитом. Мы инь и ян. Мы как бальзам и шампунь, обмотанные жёлтым скотчем с красной надписью «2 по цене 1». — То есть ты тоже считаешь это нормальным явлением? — Чимин никак не комментирует так себе шутку, сверлит взглядом красный свет светофора. — Напомню, что бачата предполагает откровенные движения и касания. И исторически её танцуют только мужчины и женщины! — Я знаю, что это за танец. И сейчас жалею из-за своего отсутствия, потому что станцевал бы с любым человеком. Хоть с нашим директором. А насчёт того, что ты говоришь: так противно было следить за двумя танцующими одного пола? — слышит молчание. — Если да, то поздравляю: ты гомофоб, — снова ничего не комментируют, и до Тэхёна доходит: — Стоп-стоп! Или это тебя поставили танцевать с парнем? — Тэхён… — Чимин не продолжает, потому что по ту сторону раздаются гениальные умозаключения: — Так проблема не в том, что учитель Чхве заставил тебя танцевать с парнем, а в том, что ты испытал на тот момент, — произносят слишком радостно для таких неуместных выводов. — Так?! Тогда поздравляю вдвойне, ты латен… — договорить не дают, Чимин нажимает на красную кнопку и надавливает на газ, когда загорается зелёный. Зачем только позвонил этому инопланетному существу, ничем не уступающему по уровню развития Чону! Умнее будет, поговорив с искусственным интеллектом — навигатором, уже в сотый раз повторяющим, что Чимин ушёл с маршрута. Но Чимин не уходил. Он на самом деле не знает, куда едет. Обратно в академию не вернётся, домой не может. Потому что рано, а он морально не готов давать объяснения навязчивой Сынми, которая обязательно донесёт отцу. Ему не к кому. Ему некуда. Остаётся только делать бессмысленные круги по городу в сопровождении своих бессвязных дум. «Проблема не в том, что учитель Чхве заставил тебя танцевать с парнем, а в том, что ты испытал на тот момент». Ничего он не испытывал. Если и да, то только отвращение.